Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

— В камеру его, — лениво бросил он оперативникам, небрежно собирая фотографии обратно в папку.

Меня отстегнули от стола. Когда попытался встать, ноги просто подогнулись, как у тряпичной куклы. Колени ударились об пол, но я не почувствовал боли. Конвоиры подхватили меня под мышки, буквально волоча по коридору, я не сопротивлялся. Мои ботинки без шнурков глухо шаркали по линолеуму, выписывая нелепые зигзаги, а голова бессильно моталась из стороны в сторону. Я не видел стен, не видел лиц встречных оперов. Перед глазами стояло лицо Ники — то самое, с фотографии. Я чувствовал себя гнилью. Если бы руки были свободны, вскрыл бы себе горло о первый же острый угол. Меня затащили в камеру и просто бросили на вонючий матрас. Даже не пошевелился — так и остался лежать, лицом к стене, сжавшись в комок.

Это ты её раздел...

Я зажмурился так сильно, что в глазах поплыли пятна. Хотелось сдохнуть прямо здесь, не дожидаясь утра. Потому что рассвет означал новую реальность, где я монстр, уничтоживший единственного человека, которого люблю.

Железная дверь со скрежетом отворилась и внутрь завели двоих, я даже не повёл плечом. Это были крепкие, прожжённые мужики, конвоир что-то шепнул им, оскалившись в мою сторону, но я не слушал. Мне было абсолютно плевать на всё, что происходит в этой бетонной коробке.

— Нихуя себе, — голос первого разрезал тишину. — Такой молодой, а уже сто тридцать первая. Насильник, значит? Целочку порвал?

Они что-то ещё говорили, сплёвывали на пол, требовали ответа, но я молчал. Горло сдавило, и тогда меня грубо, за шиворот, скинули на ледяной бетон. Первый удар пришёлся под дых, вышибая остатки воздуха. Потом посыпался град: по спине, животу, тяжёлыми ботинками по рёбрам. Я чувствовал, как хрустит что-то внутри, но даже не пытался закрыться. Принимал каждый удар как заслуженную кару. Эта физическая пытка была спасением — она хоть немного заглушала тот ад, что выжигал меня изнутри.

Бейте... Убейте меня! Я не имею права дышать после того, что сделал с ней.

Вина сжирала заживо, она была страшнее любых сапог, и я искренне надеялся, что этот пол станет моим последним пристанищем. Закрыл глаза, подставляясь под очередной замах, и молил, чтобы тьма наконец стала окончательной.

* * *

В какой-то момент им надоело вымещать на мне свою злобу. Я слышал их тяжёлое дыхание, шуршание одежды и скрип койки, когда они уселись обратно, лениво переговариваясь о каких-то своих делах, будто я был не человеком, а просто мешком с песком, об который они размяли кулаки. Я остался лежать на ледяном, заплёванном полу, не в силах даже пошевелить пальцем. Каждое мимолётное движение отдавалось вспышкой боли, а каждый вдох превращался в пытку — рёбра горели так, словно их проткнули раскалёнными штырями.

Не знаю, сколько пролежал в этом полузабытьи, проваливаясь в липкую темноту и снова выныривая от пульсирующей боли. В какой-то момент лязг засова резанул по ушам, и услышал своё имя, произнесённое грубым, лающим голосом. Чьи-то сильные руки бесцеремонно вцепились в мои плечи, рывком поднимая на ноги. Голова кружилась так сильно, что я едва не отключился.

Меня завели в небольшую комнату. Это была не та допросная, где Лебедев выжигал мне душу фотографиями — здесь не было зеркала во всю стену, только голые стены и тяжёлый железный стол со стульями. Опер грубо усадил меня на жёсткий стул, и не обращая внимания на мои тихие стоны, пристегнул наручниками к стальной скобе. Дверь за спиной захлопнулась с гулким грохотом. Только когда эхо стихло, я смог сфокусировать взгляд на человеке, сидевшем напротив. Это был не Лебедев. Передо мной сидел представительный мужик лет пятидесяти в безупречно отглаженном дорогом костюме, который смотрелся в этих стенах как нечто инородное.

— Доброе утро, Ян, — начал он спокойным, глубоким голосом, в котором не было ни издёвки, ни жалости, только сухая, деловая уверенность. — Меня зовут Дмитрий Александрович Зубров. С этой минуты я твой адвокат.

— У меня... нет адвоката... — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим. — Уходите. Мне нечем платить, оставьте меня сдохнуть.

Дмитрий Александрович даже бровью не повёл. Он не спеша открыл кожаную папку, вытащил лист бумаги и пододвинул его ко мне, в самом низу страницы, рядом с официальной печатью, стояла подпись. Знакомый, чуть размашистый почерк, который я узнал бы из тысячи.

— Меня наняла твоя жена, Вероника, — произнёс он. — И твой друг Никита. Сейчас вторник, восемь утра. Приди в себя. Я здесь не для того, чтобы подписывать твой приговор, а для того, чтобы вытащить из этого дерьма.

Я смотрел на имя "Вероника", и в груди что-то с треском оборвалось.

Она не отвернулась? После того что я с неё сделал, после того как её выставили напоказ, она хочет бороться за меня? За такого урода, как я?

— Ника... как она? — выдавил я, чувствуя, как сознание начинает предательски плыть, утягивая меня куда-то в темноту.

Я слышал его слова через раз, они долетали до меня какими-то обрывками, словно сквозь толщу грязной воды. Мой мозг, выжженный виной и недосыпом, отказывался склеивать эти звуки в смысл. Всё казалось каким-то затянувшимся, уродливым бредом.

— Ян! — голос Дмитрия прозвучал резко, как пощёчина, заставляя меня вздрогнуть и сфокусировать взгляд на его лице. — Соберись, парень! Ника сейчас в твоей квартире. Она сидит там, кутается в твою толстовку и просто ждёт, когда ты выйдешь. Она не ест, Ян. Ника раздавлена. Если ты сейчас опустишь руки и подпишешь их бумаги — ты её просто добьёшь. Ты понимаешь это? Ты сейчас единственный за кого она держится.

От упоминания толстовки внутри что-то болезненно сжалось. Я буквально почувствовал запах её волос, и это ударило сильнее, чем любой допрос.

— Вы врёте... — прохрипел я, качнув головой, боль в шее отозвалась тошнотой. — Ника не может... после того, что я... Она знает, какой я урод...

— Нет, не вру, — Зубров тяжело вздохнул и чуть подался вперёд, понизив голос. — Я был у вас сегодня ночью, Ян. Видел квартиру после обыска, видел этот погром. Они с Никитой с ума сходят, места себе не находят, волнуясь за тебя. Она борется за тебя, а ты тут собрался в жертву играть?

Я не выдержал. Весь этот груз, который я тащил последние сутки, наконец раздавил меня. Голова просто рухнула на холодную поверхность стола.

— Это я виноват... это всё моя вина... — заскулил я, не узнавая собственного голоса. — Её фотографии... Лебедев показал... Она из-за меня там голая