Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

рёбрах тупой, ноющей болью, и двинулся в сторону кухни. Ноги были свинцовыми. Каждый шаг давался через силу. На столе дымились какие-то несчастные сосиски, а рядом стояла банка кетчупа. Самая простая еда в мире, но для меня сейчас это выглядело как последний ужин перед казнью.

Она старалась. Ради меня, урода, из-за которого её жизнь превратилась в пепел, она стояла у плиты и готовила.

— Садись, Ян... — тихо сказала Ника.

Опустился на табурет, чувствуя, как меня начинает колотить крупной, неконтролируемой дрожью. В голове пульсировала только одна мысль, зацикленная, как зажёванная плёнка:

Врач был мужиком. Мужик. Врач.

Я смотрел в тарелку, и не мог сфокусировать взгляд, всё плыло. Понимал, если сейчас подниму голову, и наши взгляды встретятся — я сдохну. Просто развалюсь на куски. Ника села рядом. Я чувствовал её взгляд — она смотрела только на меня. Не на еду, не в окно, а на меня, будто проверяя, живой я вообще или нет.

— Поешь, — прошептала она, пододвигая вилку к моей руке.

Заставил себя взять прибор несмотря на дрожь в пальцах. Отломав кусок этой несчастной сосиски, запихнул его в рот. Жевал медленно, через силу, чувствуя, как еда встаёт комом в горле. Хотелось выплюнуть, вскочить и орать от бессилия. Вкус был как у картона, пропитанного горечью. Давясь, я впихнул в себя ещё один кусок. Внутри всё горело, чувствовал себя последней мразью за то, что сижу здесь и жру, пока она, быть может, прямо сейчас прокручивает в голове тот кошмар в больнице. Но Ника молчала.

Она мне не расскажет.

Осознание ударило слишком резко, выбив остатки воздуха из лёгких.

Если бы не Никита, я бы об этом даже не узнал... Ника несла бы этот крест в одиночку, улыбаясь мне через силу и пряча дрожь в руках. Она бы защищала меня от правды, в то время как это я должен был закрыть её собой от всего мира.

* * *

Никита ушёл, и в квартире воцарилась эта вязкая, тяжёлая тишина. Я рухнул на кровать, и матрас под моим весом отозвался скрипом. Тело гудело, каждый нерв был натянут до предела, как струна, по которой бьют молотком. В нос ударил резкий, запах порошка и хлорки — Ника с Никитой вылизали квартиру до блеска, пытаясь вытравить саму память о том, как здесь топтались ментовские сапоги во время обыска.

Я лежал, глядя в потолок и пытался собрать себя по кускам, когда в комнату вошла Ника. На ней была моя длинная чёрная майка с длинным рукавом, край которой она небрежно заправила в мои же спортивные штаны. Сердце предательски забилось чаще, болезненно толкаясь в рёбра. Ей удивительно шли мои вещи, она казалась в них такой хрупкой и... домашней.

— Ты чего? — спросил я, стараясь, чтобы голос не выдал моей грёбаной дрожи.

— Я... я свои вещи постирала, они ещё не высохли, — она стояла у края кровати, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Вид у неё был такой виноватый, словно она совершила преступление, просто надев мои шмотки.

— Всё нормально, — я быстро отвёл взгляд, смотреть на неё и не чувствовать себя последней мразью было невозможно. — Можешь их оставить себе, если хочешь. Насовсем.

— Спасибо, — едва слышно прошептала Ника.

В этот момент я напрочь забыл об осторожности. Решил сменить позу, чтобы хоть немного унять гул в спине, повернулся слишком резко — и мир перед глазами взорвался искрами. Боль в боку была такой, что во мне провернули раскалённый штырь. Я не сдержался, и вскрикнул, захлебнувшись этим огнём. Ника оказалась рядом в один миг, и потянулась к краю моей майки.

— Не надо, Ника... — прохрипел, пытаясь перехватить её руки, но она не слушала.

Задрав ткань, услышал, как она резко втянула воздух. Тишина в комнате стала мёртвой. Я чувствовал её ужас, он был почти осязаемым. Ника стояла так секунду, а потом быстро скрылась в ванной, вернувшись с тюбиком мази. Её шаги были быстрыми, рваными, как если бы она пыталась убежать от собственного крика.

— Ника, правда, всё нормально. Заживёт как на собаке, — попытался отшутиться, но вышло жалко.

Она не ответила. Просто забралась на кровать, осторожно закатала мою майку до груди и выдавила порцию холодного геля на кожу. Движения были такими невесомыми, такими осторожными... Она касалась моих гематом так, будто я был сделан из тончайшего стекла, которое может рассыпаться от малейшего вздоха. И от этой нежности мне хотелось выть громче, чем от боли. Каждое её прикосновение жгло меня сильнее, чем побои в камере. Ника лечила мои раны, хотя её собственные — те, что внутри — кровоточили гораздо сильнее. Эта её молчаливая преданность убивала.

— Ника? — непонимающе позвал я, когда почувствовал, как на мой торс упало что-то горячее.

Одна капля, вторая...

— За что они так с тобой? За что?! — Ника внезапно разрыдалась, прикрывая лицо тыльной стороной руки.

Этот плач ударил мне в самое сердце, вышибая последние остатки моего самообладания. Я не знал, что сказать. В голове не было ни одного ответа, который мог бы её утешить. Смотрел на неё, захлёбываясь собственным бессилием, и просто не понимал:

Почему ты так убиваешься из-за моих синяков? Это же просто кожа, просто мясо, оно заживёт. Как ты можешь так плакать по мне, когда тебя саму эти три дня ломали, твоё достоинство полоскали в кабинетах, заставляя раздеваться перед камерой?

Ника, всхлипывая, убрала тюбик в сторону, опустила край моей майки, и просто улеглась головой мне на грудь. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой, словно я мог исчезнуть если не держать. Я замер, боясь даже вздохнуть.

— Я... Я видел фотографии, Ника, — спустя время выдавил я, и эти слова обожгли горло. — Те, с медосмотра. Мне так жаль... Господи, прости меня.

— Это не твоя вина, — заговорила, не поднимая головы, её голос глухо отдавался у меня в грудной клетке.

Ложь. Самая добрая и горькая ложь, которую я когда-либо слышал.

Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, я поднял левую руку и положил Нике на голову. Осторожно прижал к себе, стараясь не раздавить, и не пугать. Мои пальцы запутались в её волосах, и я почувствовал, как она на мгновение замерла, а потом выдохнула, прижавшись сильнее.

— Ник... — прошептал я, и мой голос окончательно сел. — Прости, что не уберёг. Прости, что тебе пришлось... быть там. Без меня.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как её слезы пропитывают мою футболку. Усталость навалилась многотонной плитой. Три дня без сна, допросы, боль и этот бесконечный страх за Нику —