Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

— Послушай меня, — мягко, но настойчиво перебил Дмитрий, игнорируя мою истерику. — Чтобы я мог вытащить тебя, мне нужна правда. Расскажи мне, что на самом деле произошло в прошлую среду.

Я сглотнул вязкий ком в горле, пытаясь унять дрожь. Картинки той ночи вспыхивали перед глазами — её испуганный взгляд, запах волос, тишина пустой квартиры. Каждый кадр отдавался резью в висках.

— Мы были дома... — с трудом поднял голову. — Ника узнала про этот чёртов медосмотр в четверг. Она была сама не своя, металась по квартире, твердила, что отец всё проверит... что он не поверит в наш брак, если врач скажет, что она... ну, что она ещё девственница. Ника боялась, что её заберут назад.

Я замолчал, пытаясь перевести дыхание. Рёбра ныли, мешая говорить длинными фразами, но я должен был вытолкнуть это из себя.

— Она сама... сама просила. Я... я сначала даже слушать не хотел, говорил, что это бред, что мы что-нибудь придумаем. Но она плакала, повторяя, что это единственный шанс.

— Ника просила остановиться в процессе? — спросил Дмитрий, не отводя взгляда, и его слова ударили наотмашь, заставляя снова пережить тот момент.

— Нет, я... — мой голос сорвался, превратившись в какой-то жалкий хрип. — Клянусь, я спрашивал. Раз пять, наверное. Останавливался, смотрел на неё, спрашивал, а она... она плакала, но просила продолжать. Я старался как мог... чтобы не больно, осторожно...

Я снова уткнулся лбом в сцепленные руки. Боль от осознания того, что наша ночь превратилась в протокол допроса, была невыносимой.

— Она сопротивлялась? Ты применял силу, чтобы удержать её? Угрожал? — адвокат чеканил слова, выбивая из меня факты, как из мешка.

— Да как я мог?! — я подорвался, и наручники с лязгом впились в запястья. — Я дышать на неё боялся! Я же... я люблю её больше жизни... Я бы руки себе скорее отрезал, чем ударил или принудил её к чему-то.

Дмитрий Александрович удовлетворённо кивнул и быстро что-то пометил в блокноте. Его спокойствие на фоне моего безумия казалось почти нереальным.

— Хорошо, Ян. Это именно то, что мне нужно было услышать. Теперь послушай меня: то, что наговорил Лебедев про фотографии — психологическое давление. Это грязно, мерзко, но это их работа — сломать тебя до появления адвоката. Синяки на теле Ники…

— Я не бил её, — я покачал головой, и перед глазами снова всплыли те снимки. — Никогда.

— Вероника сказала, что они от танцев, — немного успокоил он. — А теперь сиди тихо и ничего не подписывай без меня. Сейчас я пойду к следователю и устрою им весёлое утро за то, что тебя прессовали ночью и допустили избиение в камере. Они за это ответят.

Он встал, собирая бумаги. Его уверенность немного передалась и мне. Впервые за сутки в этой бетонной могиле я почувствовал, что у меня есть шанс. И не ради себя — ради Нике. Чтобы вернуться, обнять и сказать, что больше никто и никогда не посмеет её тронуть.

— Дмитрий! — позвал я, когда он уже был у двери. — Передайте ей... Пусть поест нормально, не только чай. И пусть не убирает всё сама, Никита поможет. И... и что она может взять любые мои вещи, если ей надо, всё что захочет.

Адвокат на секунду обернулся, его взгляд смягчился.

— Передам. А ты держись. Ты ей нужен живым.

* * *

Следующие сорок восемь часов превратились в один бесконечный, тягучий круг ада, где реальность плавилась от боли, недосыпа и запаха казённой хлорки. Время в ИВС измерялось только лязгом засовов, вспышками боли в отбитых рёбрах и холодным, расчётливым взглядом Лебедева. Его бесило присутствие Дмитрия. Каждый раз, когда адвокат прерывал его очередную "психологическую атаку" или запрещал мне отвечать на провокационные вопросы про нашу с Никой постель, лицо следователя багровело, а в глазах закипала такая ненависть, что я кожей чувствовал: ночью в камере мне это аукнется.

И аукалось.

Каждую ночь дверь открывалась, и в камеру заходили те же "активисты" или новые тени. Меня не убивали, Кирееву я нужен был живым для суда, но ломали методично. Удары по почкам, голени... так, чтобы не оставлять слишком явных следов, но, чтобы каждый вдох заставлял хрипеть. Я лежал на полу, уткнувшись лицом в бетон, и в голове, как заезженная пластинка, крутились слова Дмитрия: "Она ждёт тебя". Я хотел в это верить. Хотел до боли в зубах, но внутри всё равно ныло сомнение:

Не делает ли она это просто из благодарности? Из жалости? Неужели я правда ей нужен?

Ника.

Она была моим единственным обезболивающим, хотя от мыслей о ней становилось только тяжелее.

На свиданиях с адвокатом я выглядел всё хуже. Дмитрий Александрович каждый раз при виде того, как я сползаю со стула, едва не скрежетал зубами. Он видел, как из меня по капле уходит жизнь.

— Ян, смотри на меня! — Дмитрий резко хлопнул ладонью по столу, когда я в очередной раз начал отключаться прямо во время обсуждения стратегии. — В глаза мне смотри, парень!

Я с трудом поднял веки. Мир перед глазами плыл, распадаясь на серые пятна.

— Я... я больше не могу... — прохрипел, чувствуя, как внутри всё рассыпается в труху. — Пусть везут на зону, плевать. Лишь бы это закончилось.

— Слушай меня сюда, — Зубров подался вперёд, вцепившись в меня взглядом, и в его голосе была сталь. — Если ты сейчас дашь слабину, если подпишешь хоть одну бумажку за моей спиной — Киреев победит. Ника звонит мне каждые два часа, Ян. Не спит, ждёт тебя.

Хотел крикнуть, что это ложь, что она просто боится отца, а не ждёт меня, но адвокат не давал мне вставить ни слова.

— Если ты подохнешь или сдашься здесь, в этом вонючем подвале, её жизнь закончится в ту же секунду, — продолжил Дмитрий. — Ты этого хочешь? Чтобы она до конца дней жила с клеймом жертвы насилия со стороны собственного мужа? Чтобы она каждое утро просыпалась с мыслью, что из-за неё ты сгнил за решёткой?

— Нет... — выдохнул я, и в груди заныло сильнее, чем от ударов ботинками.

— Тогда держись. Зубами держись за решётку, но не смей ломаться. Завтра суд по мере пресечения. Мы будем биться за домашний арест. Я вытащу тебя из этой клетки, слышишь? Только не смей закрывать глаза.

Каждый раз после таких встреч я возвращался в камеру с новой порцией ярости. Я ненавидел Лебедева, ненавидел Сергея, но больше всего ненавидел свою слабость.

* * *

Я сидел на краю вонючего матраса, вжимая голову в плечи