Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

с моими. Дыхание перехватывает. Я видела так много эмоций в этих глазах раньше — ярость, веселье, безразличие, даже нежность. Но я никогда не видела того выражения, что сейчас. Его радужки — темно-серебряные, затененные густыми ресницами — полны лишь чистого, неприкрытого голода.

Я боюсь, думаю я. И мне это нравится.

Он опускается на мое тело, и я чувствую его вес — этот восхитительный вес, — когда он ведет обеими руками вниз, по моему торсу, по ребрам.

Его пальцы прекрасны.

И на мгновение в сердце пронзительно отзывается боль от того, что я не могу почувствовать их — их по-настоящему. Эти длинные, прекрасные пальцы музыканта на моей обнаженной коже.

Я чувствую его прохладное дыхание над своим сердцем, его губы так близко, прямо над кожей, пока он исследует, пока он изучает, на что способно мое тело ради него. Мои запястья дергаются в связанных галстуком руках, так хочется запустить пальцы в его белоснежные волосы, почувствовать форму его плеч.

Я отгоняю эту мысль — она не принесет добра. Роуз прав. Пора взять то, что мы можем. Это всё, что жизнь готова нам дать, и я думаю, мы оба готовы перестать с этим бороться.

Мы сожжем наш путь к разрушению, в великом пламени анархии, сплетенные вместе до самого конца.

Его руки движутся ниже, медленно и нежно, давая мне время подготовиться и сгореть. Я хочу умолять его поторопиться, потому что если он не коснется меня сейчас же, я, возможно, закричу.

И он касается.

Его пальцы едва задевают мою самую чувствительную точку, и из горла вырывается стон. Дыхание Роуза тяжелое, прерывистое.

— Пожалуйста, — говорю я, даже не зная, о чем прошу. Пожалуйста, коснись меня. Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, пусть это длится вечно.

— Виола, — шепчет он, словно это поэзия. Его рука снова на моем лице, и я открываю глаза, чтобы посмотреть на него. — Чего бы ты ни пожелала, — говорит он. — Все, что угодно.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я хочу коснуться его. Но не могу. Поэтому вместо этого я беру то, что дают. Я поднимаю связанные руки и вцепляюсь пальцами в его рубашку, притягивая его ближе, пока его губы не оказываются прямо над моими.

— Всё, — выдыхаю я в его губы. — Я хочу всё.

Он выдыхает, его дыхание опаляет мои губы.

— Слава чертовым Святым.

А затем он касается меня. Сначала легко, до тех пор, пока я не начинаю задыхаться в его поцелуе. А потом он делает то, чему я не могу подобрать названия, и мой разум блаженно пустеет, всякая тревога, вопросы и страх растворяются в небытие перед лицом этого чувства, этого момента, здесь, с ним, где я и должна быть.

Прохладное прикосновение кожаных перчаток к моей пылающей коже — лучшее из всего, что я когда-либо чувствовала. Это то, что чувствуют люди? Это то, о чем говорила Сериз, что я упускаю? Или это нечто большее?

Потому что мне кажется, что я падаю с края пропасти, и никогда не смогу выбраться обратно. Я знаю: что бы ни случилось завтра, после этого я разделю свою жизнь надвое. До Роуза Рокелара. И после Роуза Рокелара.

Его пальцы двигаются быстрее, точно и уверенно, и я теряю контроль над своим телом. Я ломаюсь, разбиваюсь, разлетаюсь на куски, и меня охватывает чувство опустошенности и легкости.

Что он там говорил? Что он жаждет увидеть мое лицо в тот момент, когда я теряю контроль?

Что ж…

Я потеряла его.

Когда я наконец открываю глаза, в глазах Роуза горит что-то дикое. Его бледное лицо раскраснелось, дыхание тяжелое. Прядь волос падает ему на лицо, зависая между нами. Одним быстрым движением он развязывает мои путы, и мои руки свободны.

— Ты. Совершенство. Чудо, — говорит он. — Ты прекраснее всех звезд.

Желание протянуть руку и погладить его по щеке становится невыносимым.

— Роуз…

Он грустно улыбается и качает головой.

— Нет. Все в порядке. Этого достаточно.

Я хватаюсь за его рубашку, касаясь того, до чего могу дотянуться.

— Это не обязательно должно быть «достаточно». Позволь мне.

Этого достаточно, чтобы он понял, о чем я, но он цепенеет. — Виола… никто и никогда…

— Все в порядке, — повторяю я.

Я тянусь к его рукам, которыми он сейчас опирается по обе стороны от моей головы, и переплетаю свои пальцы с его.

Он позволяет мне стянуть перчатки с его рук, и когда я надеваю их на свои, я наслаждаюсь его теплом, пусть даже от этого немного кружится голова — остатки яда окрашивают мои ладони.

Он зажмуривается, когда я провожу руками по его телу, его голова склоняется надо мной. Когда мои пальцы задерживаются слишком близко к его поясу, с его губ срывается низкий стон.

— Ты пытаешь меня, дорогая. Ты ведь знаешь это.

— Прости, — бормочу я. Честно говоря, я не знаю, что делаю. Я лишь знаю, что хочу, чтобы у него было всё, чтобы отдать ему всё то, что он отдал мне, — приблизить его к настоящей близости, к нормальной жизни, как никогда раньше.

Он тихо усмехается.

— Я не говорил, что мне это не нравится.

Я кусаю губу.

— Мне просто страшно.

Его глаза открываются, взгляд встречается с моим.

— Виола Синклер, львица из Ванденберге, боится? Звучит нелепо.

Одной рукой он расстегивает свои брюки.

— Расслабься. Я научу тебя.

И вот он показывает мне, как касаться его, положив свою руку на мою. Это странно, неловко и чудесно. Я нервничаю всё время, но не отвожу взгляда от его лица. Его глаза закрыты, выражение лица — смесь отчаяния и спокойствия, и я стараюсь запомнить его лицо таким: жестоко элегантным и моим.

Затем всё становится лихорадочным, безрассудным, обжигающим.

Пот проступает на его лбу, и его глаза резко открываются.

— Смотри на меня, дорогая, — говорит он. — Всегда смотри только на меня.

Я встречаю его взгляд, который буравит меня насквозь, пока мы двигаемся в такт. Он не касается моего тела, и все же мне кажется, что меня вскрывают, опустошают, поглощают одним лишь этим жадным взглядом.

Он срывается, содрогается и всем весом падает на меня. Я чувствую его дыхание на своем обнаженном плече, когда обвиваю его руками.

Сериз была права, когда говорила, что между ненавистью и вожделением пролегает тонкая грань. Но эти слова были совсем неверны.

Раньше я не ненавидела Роуза — я презирала его.

А теперь?

Я не хочу Роуза — я жажду его.

Словно я могла бы отгрызть собственную руку, лишь бы добраться до него. Сорвать с