Сексуальный коп - Лорелин Пейдж

Моя грудь сжимается от болезненной благодарности.

— Конечно.

Я все еще отворачиваюсь, чтобы дать ей пространство, пока она одевается, и тут чувствую легкое прикосновение к своей руке.

— Ты поможешь мне с завязками сзади? — спрашивает она, и в ее голосе слышится что-то такое, что усиливает чувство благодарности. Как будто женщина просит о чем-то большем, чем просто завязать халат. Как будто она признает, что больше не хочет все делать сама.

Как будто Лив признает, что хочет меня.

Я пытаюсь подавить эти мысли и запереть их подальше. Единственное, что сейчас имеет значение, — это быть сильным ради нее, делать то, что ей нужно. И прямо сейчас она просит помочь завязать халат.

После того, как завязываю, она устраивается на кровати, и я делаю шаг вперед, чтобы развернуть одеяло, которое все еще теплое от таинственной грелки для одеял, которая есть в больницах. Она удивленно смотрит на меня, когда я молча натягиваю его ей на ноги, а затем на ее лице появляется выражение облегчения и утешения.

— Спасибо, — бормочет она. — Приятно.

Я сжимаю ее колено, но не отвечаю. Не знаю, смогу ли. Между нами сейчас столько всего повисло в воздухе — те болезненные вещи, в которых я ей признался, ее неприятие меня, опасность, в которой находится беременность. То, что у меня в кармане, и о чем она не знает.

— У меня есть кое-что для тебя. В моей сумочке, — говорит она, после нескольких минут молчания.

Теперь моя очередь удивляться.

— Подарок?

Она слегка краснеет.

— Ну, нет. Это библиотечная книга. Я взяла на твое имя.

У меня вырывается слабый смешок, и то, как сияют ее глаза от моего смеха и улыбки, напоминает мне о том, как мало я улыбался сегодня. Я снова улыбаюсь, когда встаю, чтобы взять сумочку, и вознагражден легкой улыбкой Лив.

— Серая книга, — комментирует она, когда я открываю ее сумочку и вижу, что внутри не одна, а целых три библиотечные книги.

При виде этого у меня в груди разливается тепло. Ливия, работающая в библиотеке, похожа на алкоголика, работающего в винном магазине. Только это так чертовски восхитительно, что мне тяжело. Мой книжный червь. Мой библиотекарь.

Я беру серую книгу и листая, возвращаюсь к своему креслу. Это сборник стихов, и хотя я обычно не читаю стихов, если они не находятся в середине эпического романа в жанре фэнтези, в них есть что-то, что сразу привлекает мое внимание. Это не те отрывистые стихи о сливах, которые мне приходилось читать в колледже, и не те заученные наизусть сонеты в старших классах. В словах есть музыка, которая срывается со страницы, игривая мелодия и сила видения, которые сразу захватывают меня.

— Это Дилан Томас, — говорит Лив, пока я перелистываю страницы.

— Парень из «Не будь нежным»? — Понимаю, что, возможно, я все-таки читал его в колледже, но, думаю, был слишком занят изучением литературы, чтобы вникнуть в суть поэзии.

— Да, — говорит она. — А еще он был алкоголиком, постоянно изменял и был склонен к эмоциональным манипуляциям. Но его слова просто волшебны. И на прошлой неделе, после смерти офицера Икера, я подумала о его стихах. Какие они грустные и в то же время заряжающие энергией. Он пишет о смерти так, как и должно быть написано.

Пока она говорит, я повторяю слова последнего стихотворения в книге. Стихотворение называется «Папоротниковый холм», и оно такое же музыкальное и пронзительное, как и все остальные, но меня захватывают две последние строчки, которые заставляют меня чувствовать себя грустным и загнанным в ловушку, счастливым и свободным одновременно.

Я читаю их вслух только потому, что мне это нужно.

— Время держало меня зеленым и умирающим, хотя я пел в своих цепях, как море.

— Вот кто мы, — шепчет Лив. — Зеленые и умирающие. Все сразу. И то, и другое.

Я поднимаю взгляд, чувствуя, как слова и что-то еще струятся по моим венам.

— Зеленые и умирающие, — эхом отзываюсь я.

— Мне кажется, я больше думала о смерти, чем о зелени, — признается она, печально скривив губы. — И, может быть, странно чувствовать себя по-другому сейчас, когда идет кровотечение и все может пойти не так, но я тоже хочу петь в своих цепях, как море. Я больше не хочу бояться. — Она опускает руку на живот, и я знаю, что она думает о страхе, который мы оба испытываем сейчас, что наш ребенок может не выжить. Что мы, возможно, никогда не увидим новую жизнь, которую создали вместе.

— Коллекция называется «Смерти и возвращения», — продолжает она. — Почему-то это кажется более важным, чем называть ее «Смерти и рождения». Как будто, возможно, новые вещи — это не просто рождения, а новые возможности. Новые люди.

Мое сердце колотится где-то в горле, потому что мне кажется, знаю, что она собирается сказать, и я хочу, чтобы она это сказала. Мне нужно, чтобы она сказала это, нужно больше, чем когда-либо в моей жизни.

Она сглатывает и встречается со мной взглядом, ее глаза такого темного, насыщенного цвета, что я не могу устоять.

— Чейз, я...

Прежде чем она успевает закончить, занавеска резко отдергивается в сторону, и кто-то в медицинской форме вкатывает в комнату аппарат для УЗИ. Ливия закрывает рот, плотно сжимая губы, как будто слова, которые она собиралась произнести, все еще пытаются вырваться наружу. Если бы не мой внутренний страх за ребенка, я бы выставил аппарат и его оборудование за дверь и заставил ее закончить, потому что должен знать, что моя женщина собиралась сказать. Должен знать, что она чувствует, и если я и дальше буду жить с этой неопределенной болью, скручивающей мои ребра, это действительно может убить меня.

Медсестра, не обращая внимания на напряженную тишину, которую она установила, что-то напевает себе под нос, пока все настраивает. Затем поворачивается ко мне с вежливой улыбкой, которая на самом деле скорее деловая, чем вежливая.

— Вы не против оставить нас наедине? — спрашивает она.

Я бросаю взгляд на Лив, которая, похоже, все еще пытается заговорить со мной, и затем со всем изяществом, на какое только способен несмотря на то, что мое сердце готово выпрыгнуть из груди, встаю, чтобы уйти.

В конце концов, я всего лишь донор спермы.

— Он может остаться, —