Сексуальный коп - Лорелин Пейдж

Она двигается медленно, рывками, как марионетка со спутанными ниточками, но мои слова ее немного взбодрили.

— Может, позвонить в девять-один-один? — спрашивает она, разворачивая прокладку и засовывая ее в трусики. Мне должно быть приятно, что она делает что-то настолько личное у меня на глазах, но вместо этого меня это беспокоит. Она, должно быть, в ужасе, если позволяет своим стенам рухнуть, особенно когда всего пять минут назад казалась такой решительной, чтобы воздвигнуть еще больше стен между нами.

— Им потребуется больше времени, чтобы добраться до нас и доставить в отделение неотложной помощи, чем нам. И в любом случае они мало что смогут сделать для такого рода вещей.

Она подтягивает штаны и медленно кивает.

— Тогда ладно.

Я заключаю ее в крепкие объятия.

— Ты мне доверяешь?

Она кивает, уткнувшись мне в грудь.

— Да. Доверяю.

— Тогда я собираюсь все исправить.

Беру ее за руку и веду к своей машине, и она позволяет мне это.

***

По дороге в больницу я нарушаю почти все известные мне правила дорожного движения. На безопасной скорости, соблюдая все светофоры и остановки, поездка заняла бы десять минут. Но когда Лив молчит и истекает кровью рядом со мной, а моя рука сжимает рычаг переключения передач так, словно это помогает нам выжить, я добираюсь до больницы меньше чем за пять. Слава богу, в этом отделении скорой помощи есть парковщик, потому что у меня нет ни малейшего шанса, что я оставлю Ливию одну, даже на то время, пока буду парковать машину.

Я подъезжаю к обочине и выбираюсь с водительского сиденья, и в этот момент чувствую, как что-то легонько щипает мое бедро. Что-то холодное, маленькое и твердое лежит в кармане моих джинсов, что-то, что ребята помогли мне достать вчера вечером. Кое-что, что я принес с собой в дом Лив этим утром, когда еще надеялся...

Ощущение этого сейчас, когда Ливия так тщательно отгораживается от меня, а беременность в опасности, почти невыносимо. Словно кинжал вонзился между ребер.

После того, как Лив выходит из машины, я отдаю свои ключи парковщику в обмен на квитанцию. Когда мы входим, я узнаю сортировочную медсестру.

— Офицер Келли, — удивленно произносит она. — Обычно я не вижу Вас без униформы. — И она права — как ближайшая к Прери-Виллидж неотложка, я довольно часто прохожу через эти двери, как правило, в связи с несчастными случаями.

— Утро выдалось не из приятных, — говорю я с той сдержанностью, которая является родным языком полицейских и медсестер травматологии.

Она кивает, глядя мимо меня на Лив, которая бледна и спокойна.

— Давайте осмотрим Вас и отведем в палату.

Обычная процедура в приемном покое — измеряют кровяное давление, температуру и даты последних менструаций, и Ливия повторяет одну и ту же информацию снова и снова. Да, у нее кровотечение. Может быть, несколько столовых ложек, может быть, больше. Нет, боли нет.

Затем нужно сдать анализ мочи, немного подождать в приемной, а затем входит медсестра, чтобы отвести Лив обратно в палату. Я колеблюсь, когда мы встаем со стульев в приемной. Я ничего так не хочу, как остаться с ней — потребность в этом сидит во мне глубоко внутри, заставляя меня оставаться рядом с женщиной, которую я люблю, и нашим ребенком, — но я должен уважать желания Лив. Ее потребность в стенах и уединении.

И поэтому я готов к тому, что она будет настаивать на том, чтобы сделать это в одиночку, как всегда. Готов к тому, что откажется от помощи, к тому, что скажет мне, что я ей не нужен. Это Ливия Уорд — одинокая и красивая, решившая скорее страдать, чем открыться настолько, чтобы попросить о помощи. Я пытаюсь надеть маску стоического принятия, потому что я здесь ради нее, чтобы быть сильным ради нее, и если это то, что ей нужно, то я так и сделаю, как бы сильно это ни ранило меня.

Но этого не происходит.

Лив берет меня за руку и отказывается отпускать. Она ничего не говорит, но медсестра переводит оценивающий взгляд с одного на другого, и я могу сказать, что в ее представлении я уже вжился в роль «отца ребенка». Если Лив ничего не скажет, персонал решит, что мне там рады.

— Лив? — спрашиваю ее.

Я стараюсь говорить уверенно, но мое сердце бешено колотится. Я хочу туда. Я не хочу упускать Лив из виду ни на секунду.

Лив не отвечает, но сжимает мою руку.

Я сжимаю ее в ответ, надеясь, что это говорит ей обо всем, чего не могу сказать. Что буду рядом с ней, пока она этого хочет, что я рядом, чтобы пережить все неприятные и пугающие моменты. Что я здесь, чтобы быть сильным ради нее.

— Если вы, ребята, готовы, то идем за мной, пожалуйста, — говорит медсестра.

Мы с Лив вместе возвращаемся в палату, женщина прижимается ко мне. Я должен напомнить себе, что это не значит всего того, что я хочу, чтобы это значило. Это просто означает, что Лив хочет, чтобы кто-то был рядом с ней прямо сейчас, а не то, что она отошла от всего, о чем мы говорили ранее этим утром.

Но, Боже, я хочу, чтобы это значило все.

Сегодня воскресное утро, и в помещении так тихо, как я еще никогда не видел, но Ливия все еще кажется немного ошеломленной неторопливой суетой медсестер и санитарок, передвигающих аппараты, и чьими-то тихими стонами, доносящимися из палаты. Я был в этом отделении неотложной помощи, зажимая рукой артерию женщины, боролся с буйными пьяницами, которые нападали на медсестер, принимал черствый пончик от медсестры, пока мы наблюдали, как другие медсестры насильно вводили катетер мужчине, который отказался добровольно сдать анализ мочи после того, как он сбил пожилого человека, садившегося у тротуара.

Я не в восторге от воскресной утренней неотложки.

Мы заходим в палату, и медсестра просит ее переодеться в халат, а затем исчезает за занавеской со странным рисунком, который, похоже, есть во всех палатах скорой помощи. Лив делает глубокий вдох, затем еще один, и, прежде чем она успевает спросить, я кладу руку на занавеску, чтобы женщина могла переодеться в уединении.