Сексуальный коп - Лорелин Пейдж

Наконец он заговаривает.

— Я был патрульным, прежде чем попал на службу, — начинает он. — Два года. Это именно та работа, о которой ты думаешь. Стандартные звонки по девять-один-один. Проверка состояния пожилых людей. Насилие в семье. Множество квартирных и автомобильных краж со взломом. Каждый раз, когда приезжаешь на вызов, знаешь, что увидишь худших из людей.

Я не совсем понимаю, почему мужчина хочет, чтобы я знала это о нем, но уделяю ему все свое внимание, представляя, как трудно было бы выполнять ту работу, которую он описывает.

Чейз подходит к окну и выглядывает на улицу.

— Даже если ты проверяешь пожилого человека, если он не умер к твоему приезду — а иногда так и бывает — все равно есть причина, по которой вызвали полицию. В доме пахнет. Двор заброшен. Это довольно печально, когда человек становится слишком старым или слабоумным, чтобы заботиться о себе, и некому вмешаться и решить, что делать дальше, кроме нас.

Взглянув на меня, он указывает куда-то вниз по улице.

— Я обычно навещал пожилую леди, которая жила вон там. Миссис Хейсдорффер. Я помогал ей разгребать снег. И я был тем, кто вошел и обнаружил ее тело, когда сосед сказал, что они не видели ее неделю.

Мои глаза горят, и мне приходится часто моргать.

— Я не знала. Мне жаль.

— Когда я пришел сюда в первый раз, ты спросила меня, что случилось. Помнишь?

Я киваю.

— Вот о ком я думал. Миссис Хейсдорффер.

— Ты должен был сказать мне, — говорю я, искренне желая, чтобы он это сделал.

— Но такие истории есть везде. Каждая улица, каждый уголок города оставляют свой отпечаток. Я не мог рассказать тебе всего этого.

Хочу возразить, но сейчас, наверное, это бессмысленно. И все же я ненавижу эту пустоту в груди, когда понимаю, что он скрывал от меня часть себя.

— Тебе вредно все время носить все это в себе, — говорю я. — Пожалуйста, не думай, что тебе всегда придется это делать.

— Иногда я разговариваю с дедушкой, — говорит он, и, хотя я рада, что он может меня утешить, боль внутри меня усиливается от осознания того, что он должен был опереться на меня. — Это действительно начинает действовать на нервы. Это проникает под кожу и в кровь. Ты начинаешь думать, что это все, чем ты являешься, и все, чего ты стоишь — ужасные вещи, которые видишь, ужасные поступки людей.

Я выпрямляюсь, оживляясь в своем протесте.

— Это не все, что ты собой представляешь, Чейз. — В нем нет ни капли ужасного. Ни капельки, и я не могу смириться с мыслью, что он думает иначе.

Но он поднимает руку, заставляя меня замолчать.

— Ты права. И я приближаюсь к этому. Правда.

Я хмурюсь и вздыхаю. Затем снова поджимаю под себя колени, ожидая продолжения.

— Должен тебе сказать, что здесь лучше. Но ты никогда не останавливаешь кого-то, чтобы сказать, что он отличный водитель. И еще, Лив, происходит много аварий, — он понижает голос. — Ты видишь много смертей.

— Я не могу себе представить. — Хотя могу. И это меня пугает — то, что я могу так ясно представить его смерть. — Это не...

— Знаю, — говорит он, прерывая меня. — Я несу чушь, но в этом есть смысл. — Он поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. — Мне было всего двадцать два, когда я закончил академию. Я не думал о семье или детях. И когда пришло время, когда другие парни начали остепеняться и жениться, я не мог понять, как им удавалось это делать. Как они могли терпеть все то ужасное, что было на работе, и приносить это домой супругам, не говоря уже о детях.

Немного помолчав, он продолжил.

— Я решил, что никогда не смогу этого сделать. У меня никогда не будет детей. У меня никогда не будет жены. Я убедился, что моя жизнь не допускает даже возможности выбора.

Я резко выдыхаю. Его заявление должно было бы все исправить, потому что мы оба на одной волне, но по какой-то причине мне больно слышать это от него.

Я быстро отвожу взгляд, отчаянно пытаясь скрыть свою боль.

— Это было разумное решение.

— Нет, это было глупое решение, Лив. — Его резкий тон снова привлекает мое внимание к нему. — Это было самое глупое решение, потому что я позволил работе определять все, чем я являюсь. Но, как ты и сказала, я нечто большее, котенок. Я могу дать тебе и нашему ребенку больше, чем это.

— Чейз, — предупреждаю я. Это не наш ребенок. Этого не может быть.

Он повышает голос, чтобы перекричать меня.

— И я забыл об этом, пока не встретил тебя. Но теперь я вспомнил. Ты заставляешь меня вспомнить, что я цельный человек, и хочу быть таким с тобой. — Он подходит ко мне и садится на пуфик у моих ног, так что теперь он близко. Слишком близко. — Я люблю тебя.

— Не говори этого.

Но уже слишком поздно. Он сказал эти слова, и я услышала, и это наполняет меня, как свет, падающий в темный подвал. Это теплое «я люблю тебя», и я хочу обнять это, заявить на это права и никогда не отпускать. Теперь я никогда не забуду этого.

И все же я снова протестую, как будто могу стереть эхо, все еще звучащее в моей квартире.

— Не говори.

— Почему? — спрашивает он с терпеливым разочарованием. — Потому что это пройдет, если ты не будешь слышать? Я люблю тебя, и ты не можешь этого изменить. Я люблю тебя, но это не значит, что я не боюсь. Это значит, что ты стоишь того, чтобы за тебя бояться.

Он протягивает руку и кладет ее поверх моей.

— Бойся вместе со мной, детка.

Я хочу. Больше всего на свете я хочу чувствовать страх в его объятиях.

Но даже несмотря на то, что его прикосновения обжигают мне кожу, его слова, сказанные до этого, обжигают еще сильнее. Описания его работы. Способы, которыми ему приходится защищаться от того, что он видит. Напоминание о том, что он окружен смертью. Эти слова звучат громче, чем «я люблю тебя», которые он произносит так искренне.

Я знаю, что Чейз для меня больше, чем