Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

недисциплинированная курсантка, от которой одни проблемы. И которая ужасно вас докучает своим поведением. Меня вполне это устраивало, господин ректор. Правда.

На мгновение мне кажется, что даже воздух между колоннами становится холоднее.

Морстейн не двигается.

Не перебивает, но всё ещё не понимает, что я хочу сказать.

Я ёжусь под его леденящим взглядом.

Если бы он рассердился, приказал замолчать, сделал хоть что-то, мне было бы легче. А он просто смотрит, и я вынуждена говорить дальше.

— Это была ошибка. С моей стороны точно. И, думаю, с вашей тоже. Мы оба прекрасно понимаем, что этого не должно было случиться.

Он медленно опускает взгляд на моё лицо. Потом ниже, к губам. И снова к глазам.

Я сжимаю пальцы в кулаки.

— У вас есть невеста. Есть имя. Должность. Звание. Репутация, которую никто не посмеет запачкать даже слухами. А у меня впереди годы учёбы. Годы, которые я могу потерять из-за…

Голос срывается.

Чёрт.

Зачем я вообще это говорю.

Но продолжаю.

— Для вас это, возможно, просто слабость. Срыв. Желание. То, что было неприемлемым. Должно быть, вас это как-то привлекло. Но это пройдёт… А для меня это не прихоть, — выдыхаю я. — Не то, что можно пережить и пойти дальше, будто ничего не было. Я не вы. У меня нет вашего положения и влияния. Нет права ошибаться так, чтобы потом сделать вид, что ничего не было.

Горло сжимается сильнее.

— Я хочу закончить академию, — говорю тише. — Хочу получить в этой жизни хоть что-то своё. Не фамилию, перед которой я всю жизнь теперь должна. Не чужую жалость. Не место рядом с мужчиной, который всё равно не сможет выбрать меня открыто.

Последние слова вырываются слишком быстро и звенят в груди.

Я тут же понимаю, что говорю лишнее.

Но уже поздно.

Рэммел чуть склоняет голову.

— Думаю, достаточно. Пустите, — дёргаюсь я.

Он не отпускает. И я хочу разозлить, но почти стону от душащих слёз.

— Майор М…

Успеваю сказать только это.

Потому что в следующее мгновение он подаётся вперёд и запечатывает мои губы своим ртом.

Резко. Жадно. И пронзительно. Так, будто все мои слова он не собирается опровергать фразами. Только этим. Давлением губ, тяжёлым дыханием, ладонью, которая ложится на мой затылок и не даёт отвернуться.

Я замираю, на одно короткое, невозможное мгновение просто не понимаю, что происходит.

Потом разум вспыхивает тревога, что нас могут увидеть.

Я упираюсь кулаками ему в грудь, пытаюсь оттолкнуть, но он даже не сдвигается. Под пальцами — плотная ткань чёрного мундира, жёсткие линии застёжек, тепло его тела под всеми этими безупречными слоями формы.

— Мм…

Я пытаюсь выдохнуть протест, но он забирает и его.

Целует глубже. Острее, сопротивление в моём теле ломается не сразу, а мучительно. Пальцы и плечи вздрагивают, его горячие губы в прохладной тени были самыми желанными в этот миг.

И я хочу этого поцелуя. Очень хочу. Вдыхать этот терпкий горячий запах, который сводит с ума.

Козырёк его фуражки бросает тень на лицо, и я вижу только нижнюю линию его скул, напряжённую челюсть, тёмные ресницы.

Его дыхание обжигает кожу. Сильные пальцы на моём затылке сжимаются сильнее.

И от этого внутри поднимается новая волна паники.

Потому что где-то за колоннами слышатся шаги.

Не одни, а несколько.

Я резко распахиваю глаза.

— Майор… — вырывается у меня в его губы, почти беззвучно.

Он будто не слышит. Или слышит, но не сразу может остановиться.

Шаги приближаются, за ними и голоса и смех. Моё сердце падает куда-то в живот.

Я дёргаюсь сильнее, почти царапая пальцами его мундир.

Он наконец отрывается, не сразу. Сначала задерживается у самых моих губ, затем поднимает на меня взгляд. И я вижу его глаза.

Тёмные. Совсем не холодные теперь.

Опасно живые для такого холодного, жёсткого мужчины.

— Сзади, — шепчу я.

И тут за его плечом, в проходе между колоннами, замирает группа курсантов. Они шли со стороны полигона и теперь стоят так, будто тоже не сразу понимают, что именно увидели.

Ещё и в чёрных мундирах. Закрываю глаза. Прекрасно.

И увидели они достаточно.

Меня — прижатую к каменной стене.

Морстейна — стоящего к курсантке слишком близко.

Его ладонь рядом с моей головой.

Мой сбившийся воротник, губы, которые горят от оставленного поцелуя.

Морстейн выпрямляется, убирает руку от стены и медленно поворачивается к курсантам, закрывая меня собой, своей могучей спиной.

Одного этого движения хватает, чтобы они вытянулись почти по стойке смирно.

Отдав салют, торопливо продолжили путь, косясь в мою сторону.

Моё лицо заливает густым плотным жаром. Это был предел, дно, которое я стремительно достигла, достигла.

Я отворачиваю лицо, желая только одного — провалиться сквозь землю.

Морстейн наконец поворачивает голову.

Под козырьком фуражки его глаза кажутся почти чёрными. Ресницы отбрасывают тень на скулы, и от этого лицо выглядит ещё строже. Ещё опаснее.

Он берёт меня за подбородок и не грубо, но достаточно жёстко поворачивает к себе, заставляя смотреть в глаза.

— А теперь ты меня послушай, Франческа Дирсти.

Я вздрагиваю, его пальцы всё ещё сжимают ранжет.

Сердце бьётся так сильно, будто пытается вырваться из груди раньше меня.

— Ты правда решила, что я позволил себе обычную вольность с курсанткой?

Я не могу ответить и плотно сжимаю губы, проглатывая его слова.

— Что это прихоть? Слабость? Желание, которое пройдёт?

Он делает короткую паузу. Но в ней слышится что-то такое, отчего у меня пересыхает во рту.

— Ты хоть понимаешь, чего мне это стоит?

— И чего же вам это стоит? — задаю встречный вопрос.

Морстейн смотрит на меня. Его пальцы на ранжете каменеют. Челюсть сжимается, взгляд темнеет.

Он хочет ответить. Я вижу это. Но вместо ответа он отпускает руку, которой преграждал мне проход.

— Между нами есть звания, устав и стены этой академии, — только произносит он.

Я горько усмехаюсь.

— А когда вы меня целовали, они куда-то исчезли?

На его лице не дрогнул ни один мускул. Только глаза становятся ещё темнее.

— Дайте пройти, майор, — отстраняюсь от него и высвобождаюсь из-под его давления.

Забираю ранжет и ухожу, чувствуя на себе тяжёлый взгляд.

Уже возле корпуса, когда скрываюсь от посторонних глаз, я позволяю себе опустить плечи и выдохнуть. С досадой сжимаю губы, которые он целовал, спрятав меня от глаз всех.

Это какое-то безумие. В груди разрывается всё на части. Зачем я завела этот