Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

И если я думала, что сделаю только лучше, но напротив, всё стало куда хуже, что хотелось просто выть.

Втягиваю в себя больше воздуха и душу все эмоции, запрещаю себе думать о нём. Сейчас важно разузнать всё о своей матери, а всё остальное… неважно.

Все остальные занятия проходят как будто в темной комнате, в голове вакуум, хотя пытаюсь включиться в лекции на уроках. Но смотрю то в окно, то на дверь аудитории.

Будто ожидаю, что в неё могли войти. Он.

Оставшийся день проходит тихо, даже погода испортилась, и ветер нагнал тучи.

После занятий я оставляю в казарме сумку и беру зонт, потому что на улице начался дождь. И только я выхожу к выездному посту, меня тут же нагоняют.

— Франческа, — слышу голос Алекса.

Я сильнее сжимаю ручку, ожидая, когда он приблизится.

— Пройдемте к мобилю, Рэммел приказал вас доставить по адресу вашего отца.

Услышав имя ректора, сердце сдавило, хочу резко отказаться от услуги, но прикусываю язык. Смотрю в сторону ворот. Конечно, мне бы пришлось искать служебное такси, а это время. И глупо отказываться, да ещё в такую погоду.

Я иду за ним. Алекс, как всегда, любезно открывает дверь. Свернув зонт, погружаюсь на заднее сидение.

Мы едем молча, я наблюдаю, как сумерки сгущаются, и все превращается в серую смесь, улицы, дороги.

— Буду ждать вас здесь, — говорит он, открывая мне дверь, когда мы подъезжаем к воротам особняка Лебланд.

— Если что, зовите на помощь.

Я краснею, прекрасно понимая, о чём он, да и все знают, какой скандал меня ждёт здесь, если отец узнал о том, что между мной и ректором. И я почти молю всех богов, чтобы его не оказалось дома.

В холле меня встречает горничная.

— Госпожа? А господина Лебланда нет.

Какой же груз с плеч упал сейчас с моих плеч, но я изо всех сил делаю расстроенную гримасу и удивление.

— Жаль, надеялась застать его. А когда будет, не сказал?

— Нет, к сожалению.

— Подожду тогда, может все-таки появится, — улыбаюсь и протягиваю ей зонт, снимаю фуражку.

— Тогда, возможно, накрыть стол на ужин?

Ужинать мне не хочется, но чтобы мой визит не казался слишком странным и внезапным. Поэтому соглашаюсь на ужин.

— Что-то ещё? — интересуется горничная.

— Нет, за некоторыми вещами приехала, — отвечаю, кладу на комод фуражку, — ненадолго, но если появиться отец, предупредите, хорошо?

— Конечно. Зовите если нужна будет помощь.

— Хорошо.

Тон горничной радует, значит возможно отец ничего не знает, иначе бы меня встретили не так дружелюбно. Но надеяться на чудо тоже не стоит, и нужно приготовиться к худшему.

Я поднимаюсь в свою комнату на второй этаж под предлогом уединиться. В доме полная тишина, и мое появление явно придало ему жизни.

Разумеется, в комнату я зашла для вида. И даже открыла шкаф и вытащила пару вещей, а потом, оставив всё, снова выхожу в коридор.

Поднимаюсь ещё на этаж выше, где и находился семейный зал.

Тихо открываю двухстворчатые массивные двери и направляюсь к настольной лампе.

Включаю свет, его не будет заметно в окне, а я прекрасно вижу обстановку.

Семейный зал был не заброшенным архивом, а гордостью дома — просторный, высокий, с отполированным до зеркального блеска паркетом, тяжёлыми бархатными портьерами и стенами, обитыми светлым шёлком с тонким золотым узором.

Между окнами стояли узкие витрины с фамильными наградами, старинным оружием, печатями и грамотами, а под центральным портретом — длинный стол красного дерева с несколькими кожаными альбомами и серебряными рамками семейных фотографий.

Много всего, можно и до утра рассматривать.

Я прохожу чуть вперед мимо полок с папками и конвертами.

22.

Достаю с полки сразу несколько стопок писем и иду к столику, устраиваюсь на диване.

Письма были военными, и в основном это просьбы о переводе, донесения с границы, списки погибших, отчёты о драконьих вылетах, выцветшие уведомления о наградах и похоронах.

Всё это в разные годы и двадцатилетней давности. Когда в столице был кризис.

Но среди них попадались и личные, очень короткие, нервные, будто написанные человеком, который боялся, что письмо перехватят.

Я читала всё подряд: рапорты, старые приказы, письма с обломанными печатями, списки раненых, погибших, пропавших.

Странно. В этом доме хранили всё. Даже уведомления о смерти людей, которых уже никто не помнил. Даже выцветшие списки, где чернила расползлись от сырости.

Но о моём появлении здесь почти ничего.

Будто меня не нашли, а просто забрали как ребёнка, не относящегося к этой семье.

Пока среди этого пыльного хлама не увидела знакомую фамилию на пухлом от бумаг конверте.

Подпись — Кристиан Лебланд, мой дядя.

Пальцы пронимает какое-то прохладное волнение, не жду я раскрываю его. Внутри сразу несколько писем.

Дядя писал с фронта своему брату. Ничего особенного, это были короткие сообщения о том, как обстоят дела в штабе.

Насколько я помню, Кристиан погиб достаточно молодым, но успевшим получить звание генерала. И это чувствовалось в последних его сообщениях.

И одна заметка привлекает моё внимание с коротким посланием:

«Мои намерения серьёзны, и я не собираюсь от них отказываться. Что бы ни говорили в штабе и в комиссии, это не грязный слух и не ошибка молодости. Я вернусь в Левиндор и сам всё решу.

До моего возвращения сделай всё возможное, чтобы заглушить разговоры. Особенно — о её положении».

И всё. Ни фамилий, ни пояснений…

Я замираю с отрывком бумаги в руках. Среди официальных и сухих писем это короткое явно чувствовалось напряжение и давление, и личным, даже через время.

Я знаю, что дядя не вернулся в Левиндор живым.

Быстро переворачиваю лист и смотрю на дату…

Дата совпадала с той самой неделей, когда Кристиан Лебланд погиб на границе.

Через три дня после этого письма…

Я смотрю на цифры, и почему-то пальцы начинают неметь, а внутри растёт ощущение, что кто-то много лет назад очень аккуратно закрыл дверь, а я сейчас впервые нашла щель.

Делаю вдох.

— Так о каком скандале речь?

Я сам всё решу…

Смотрю ещё несколько секунд и сворачиваю лист бумаги, прячу во внутренний карман своего кителя.

Продолжаю свои поиски. И снова грамоты, заключение и прочее, прочее, пока в не постучали. В дверь резко стучат.

— Секунду, — говорю я и торопливо