Новогодний соблазн для босса - Сладкая Арман

знакомое, едкое чувство ярости. «Жирная версия Ватсона». «Складки, целлюлит». Как можно так говорить с женщиной? С человеком, которого ты когда-то любил? Я смотрел на нее и не видел ничего из того, что описывал этот ничтожный человек. Я видел мягкие, округлые плечи. Пышную грудь, высоко поднятую и упругую, вырывавшуюся из тесного лифа костюма. Плавный изгиб бедер, обещавший нежность и тепло. Она была… настоящей. Женственной. И от этого мое давно уснувшее желание проснулось с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Вам… вам, наверное, смешно, — тихо проговорила она, не глядя на меня.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло. — Мне не смешно. Мне… понятно.

Она подняла на меня глаза, удивленные.

— Понятно?

Я встал, подошел к барной стойке и налил себе виски. Рука дрожала. Я сделал большой глоток, чувствуя, как огонь растекается по жилам, придавая смелости.

— Моя жена умерла, — сказал я, глядя в темно-янтарную жидкость в стакане. — Три года назад. Рак. Она угасала медленно, и я мог только смотреть. Держать ее за руку. И молиться, чтобы это поскорее закончилось. А когда закончилось… я остался один. В большом, пустом доме. С работой, которая потеряла смысл.

Я обернулся к ней. Она смотрела на меня, затаив дыхание. В ее глазах не было жалости, которую я так ненавидел. Было понимание. То самое, которого мне так не хватало все эти годы.

— Я не прикасался к женщинам с тех пор, — признался я, и это прозвучало как самое страшное и самое честное признание в моей жизни. — Думал, что не смогу. Что это будет измена. Ее памяти. Самому себе.

Я подошел к дивану и сел рядом с ней, но не близко. Ощущая исходящее от нее тепло.

— А сегодня… когда я увидел вас… — я запнулся, подбирая слова. — Я увидел не Снегурочку. Я увидел боль. Такую же, как моя. И мне… мне захотелось не просто помочь. Мне захотелось прикоснуться. Чтобы заглушить свою. Вашей.

Она не отшатнулась. Не убежала. Она слушала, и ее грудь высоко вздымалась в такт учащенному дыханию.

— Я не знаю, что сейчас делаю, Галина, — прошептал я, глядя в ее темные, полные слез глаза. — Это неправильно. Безумно. Но я не могу иначе.

Я медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была горячей, влажной от слез. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза закрылись, и она бессильно прижалась щекой к моей ладони. Этот простой жест доверия сломал последние преграды.

Я наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Сначала легко, почти несмело. Она ответила. Ее губы были мягкими, податливыми, солеными от слез. Потом поцелуй стал глубже, отчаяннее. В нем было не просто желание. В нем была вся наша накопленная боль, все одиночество, вся ярость на несправедливый мир.

Я снял с нее дурацкий парик и отшвырнул в сторону. Ее собственные волосы, темные и слегка вьющиеся, выбились из-под сетки и падали на плечи. Я запустил в них пальцы, и они оказались невероятно мягкими.

— Григорий… — прошептала она, и мое имя на ее устах прозвучало как заклинание.

Я помог ей встать и, не прерывая поцелуя, повел к своему рабочему столу, смахнул на пол бумаги и посадил ее на край. Она сидела, запрокинув голову, а я стоял между ее ног, целуя ее шею, ключицы, срывая с нее этот блестящий сарафан. Под ним оказался простой бежевый лиф, туго сдерживающий ее пышную грудь. Я расстегнул его одним движением, и она выплеснулась в мои ладони. Тяжелая, теплая, идеальная. Я склонился и взял в рот один сосок, потом другой. Она вскрикнула и вцепилась пальцами мне в волосы, прижимая сильнее.

Ее руки дрожали, когда она снимала мою водолазку, потом принялась за ремень. В ее прикосновениях не было искусности, только жадная, отчаянная потребность. Мы были двумя голодными зверями, нашедшими друг друга в пустыне.

Когда мы оказались обнаженными, я на мгновение замер, глядя на нее. При свете торшера ее тело было похоже на картину старых мастеров — мягкие, плавные линии, соблазнительные изгибы, бархатистая кожа. Никаких недостатков. Только женственность. Та самая, что так пугала ее мужа-идиота и что сводила меня с ума.

— Ты прекрасна, — хрипло выдохнул я, и это была единственная правда в ту ночь.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными страха и желания. Я поднял ее на руки — она оказалась удивительно легкой — и перенес на диван. Мы оказались на нем вместе, в сплетении тел, в паутине поцелуев и прикосновений. Мои руки скользили по ее бокам, ощущая упругость, по ее бедрам, лаская их округлость. Каждый ее вздох, каждый стон были для меня откровением. Я забыл, каково это — быть желанным. Забыл, каково это — желать так, чтобы все внутри горело.

Я вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть. Она была тесной и влажной. Ее глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Я замер, чувствуя, как ее тело обволакивает меня, принимает. Потом она обвила меня ногами, притягивая глубже, и это стало сигналом. Это не был нежный, любовный акт. Это было слияние двух бурь. Двух одиноких ураганов, столкнувшихся в одной точке. Я двигался в ней резко, почти грубо, а она отвечала такой же яростной страстью, впиваясь ногтями мне в спину, прикусывая губу, чтобы не кричать. Мы пытались слиться в одно целое, стереть границы, забыться, уничтожить боль физическим наслаждением. Каждый толчок был вызовом прошлому. Каждый ее стон — отрицанием одиночества.

Я чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота. Ее тело сжалось вокруг меня в серии судорожных спазмов, она закричала, запрокинув голову, и ее внутренняя дрожь стала последней каплей. Я с рыком достиг пика, изливая в нее все свое отчаяние, всю накопленную за годы пустоту.

Тишина. Тяжелое, прерывистое дыхание. Стук сердца в ушах. Я лежал на ней, чувствуя, как ее грудь быстро вздымается подо мной. Пахло кожей, сексом и слезами. Я медленно отстранился. Она лежала с закрытыми глазами, но по ее вискам снова текли слезы. Тихие, беззвучные.

— Прости, — прошептал я, чувствуя внезапный укол стыда. — Я… я не хотел…

Она открыла глаза и посмотрела на меня. И в ее взгляде не было упрека.

— Не надо извинений, — ее голос был хриплым. — Я… я тоже этого хотела. Спасибо.

Она потянулась и прикоснулась к моей щеке. Ее пальцы были теплыми. И в этот миг я понял, что случилось что-то большее, чем просто секс. Мы не просто заглушили боль. Мы нашли в другом понимание. Причастились друг другу, как единственному спасению