Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

Не сквозняк.

Не боль.

Память.

Образ вспыхнул внезапно: эти же темные волосы, только уложенные, тяжелое платье, дрожащие пальцы на подлокотнике кресла и голос — мужской, низкий, слишком усталый: «Ты сама себя губишь, Мирен». А потом другой, женский, мягкий, страшно спокойный: «Пей. И станет легче». За этим — сладкий запах. Темнота.

Я вцепилась в край зеркала.

Слишком сильно.

Перед глазами на миг поплыло, но теперь я уже знала: это не просто домыслы. Тело помнит. Не словами. Ужасом. И этот ужас принадлежал не больной женщине, которая внушила себе заговор. Он принадлежал той, кого последовательно учили сомневаться в собственном страхе.

Я медленно выдохнула.

Посмотрела на отражение еще раз.

И наконец поняла главное.

В зеркале я вижу не обреченную жену.

Я вижу женщину, которую убивали не болезнью, а чужой волей.

И если я действительно теперь в ее теле, значит, у меня нет права стать такой же удобной жертвой, какой ее пытались сделать до последнего.

За дверью послышались шаги.

Я успела только накрыть зеркало тканью обратно и вернуться к кровати, прежде чем в комнату снова вошла Нисса с подносом.

Увидев меня сидящей уже в постели, она выдохнула с таким облегчением, будто я не просто легла, а не успела совершить нечто непоправимое.

— Никто не приходил? — спросила я.

Она покачала головой.

Потом совсем тихо:

— Леди Эвелин велела вас не тревожить.

Конечно.

Пока.

Я взяла стакан воды с подноса и посмотрела на Ниссу.

— Зеркала здесь всегда были закрыты?

Она замерла.

Этого мне хватило.

— Значит, да.

— После… после того как вам стало хуже, — прошептала она. — Леди Эвелин сказала, что от отражений вы только пугаетесь.

Я усмехнулась.

Почти беззвучно.

Как удобно. Отражения тоже объявлены опасными для больной жены. Потому что в зеркале женщина хотя бы иногда может увидеть не только себя ослабевшую, но и следы того, что с ней делали.

— Больше не закрывай, — сказала я.

Нисса побледнела.

— Госпожа, если узнают…

— Пусть.

Я посмотрела прямо.

— Потому что я уже знаю достаточно, чтобы не бояться зеркала. Мне теперь надо бояться только тех, кто так долго запрещал в него смотреть.

И, кажется, впервые с момента моего пробуждения в этом доме кто-то услышал во мне не слабость, а то, что действительно должно было напугать всех вокруг.

Я больше не собиралась умирать тихо.

И зеркало это уже знало.

Глава 5

Служанка назвала меня госпожой с таким страхом, будто живая я опаснее мертвой

После разговора о зеркале Нисса стала двигаться по комнате еще тише, чем раньше.

До этого в ее осторожности был просто страх прислуги, слишком долго живущей рядом с чужой болезнью, лекарями и хозяйскими приказами. Теперь — другое. Она боялась не только Эвелин. Меня тоже. Не как жестокую госпожу. Как непредсказуемую перемену, для которой в этом доме не было готового правила поведения.

Я видела это по мелочам.

По тому, как она ставила стакан не на край столика, а ближе ко мне, будто хотела меньше оставлять между мной и вещами пространства, которое может быть отдано другим рукам. По тому, как не сразу отпускала поднос, когда я брала его. По тому, как при каждом шорохе в коридоре вздрагивала всем телом и бросала быстрый взгляд на дверь, а потом на меня.

Люди так не ведут себя рядом с умирающей.

Так ведут себя рядом с человеком, чье внезапное возвращение может испортить слишком многим слишком многое.

— Сядь, — сказала я.

Нисса чуть не выронила полотенце.

— Госпожа?

— Сядь. Я не кусаюсь.

Она побледнела.

И именно от этой бледности я вдруг очень ясно поняла: нет, дело уже не только в субординации. В этом доме даже простой разговор между госпожой и служанкой выглядит опасностью, если госпожа слишком долго лежала слабой и удобной.

Нисса не села.

Только опустилась на край низкой скамеечки у двери, так, будто в любую секунду готова была вскочить и выбежать, если я скажу лишнее или кто-то войдет.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда просто отвечай честно.

Она смотрела на свои руки.

Пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели.

— Я попробую, госпожа.

— Не “попробую”. Или врешь, или нет.

Она подняла глаза.

На миг.

И в этом коротком взгляде мелькнуло что-то почти отчаянное. Потому что, возможно, именно так прежняя Мирен тоже говорила с ней когда-то — не сладко, не снисходительно, а прямо. И теперь Нисса слышала не только меня новую. Отголосок старой хозяйки, которую, видимо, так и не удалось сломать до полной покорности.

— Хорошо, — прошептала она.

— Кто тебе сказал называть меня госпожой так, будто я уже наполовину мертва?

Она дрогнула всем лицом.

— Я… не понимаю…

— Понимаешь.

Я подалась чуть вперед, игнорируя слабость, которая тут же напомнила о себе тянущей болью под ребрами.

— Ты вошла в эту комнату утром с тем лицом, с каким входят не к больной, а к покойнице, которая внезапно открыла глаза. Кто вас всех так приучил?

Нисса молчала.

Долго.

Так долго, что я уже почти слышала, как внутри у нее идет борьба не между ложью и правдой, а между двумя страхами: страхом перед хозяевами и страхом перед тем, что я уже знаю слишком много, чтобы снова стать удобной тенью в постели.

— Здесь давно думали, что вы не подниметесь, — сказала она наконец.

— Кто “здесь”?

— Все.

Простое слово.

Но оно ударило сильнее длинной исповеди.

Потому что “все” в таких домах означает не поголовное злодейство. Хуже. Общую привычку. Приспособленную тишину. Тот самый мягкий, повседневный сговор, в котором одна женщина медленно умирает у всех на глазах, а дом уже живет дальше так, будто ее конец — часть естественного порядка.

— И ты тоже? — спросила я.

Нисса побледнела еще сильнее.

— Я не хотела…

— Это не ответ.

Она вскинула голову.

И вдруг заговорила быстрее, чем раньше.

Не громко. Но как человек, который слишком долго держал это в себе и теперь не знает, как остановиться, если уже начал.

— Я думала, вы умрете, госпожа. Не потому, что хотела этого. Потому, что все к этому шло. Вас поили, укладывали, запирали, лекарь приходил днем и ночью, леди Эвелин говорила, что вам вредно волнение, милорд велел не спорить с лечением, а потом вы уже почти не вставали. Вы перестали есть. Стали бояться света. Просили не давать вам чашку из вечернего подноса. Ночами кричали. Потом перестали кричать. А потом…

Она осеклась.

— А потом?

Нисса сглотнула.

— А потом в доме начали говорить о вас так, будто