Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

Я начинаю понимать, почему с практикой не сложилось. Кирилл ставит чашку на блюдце. Поправляет запонку. Смотрит снова.

— Можно?

— Что?

— Сказать, что вижу.

Я могла бы сказать «нет». Могла бы. Но вчера сама пришла к этому человеку через фразу про страх. И часть меня — самая уставшая, самая злая — хочет услышать. Не ласку. Не «ну, ты красивая». А хоть что-нибудь, что не будет гладить по поверхности.

— Можно, — говорю я.

Кирилл кивает.

— Волосы. Пучок тугой, рабочий. Не украшение, а способ убрать помеху. Седина у корней — не красите, это могло бы быть позицией, но у вас не позиция. У вас скорее «некогда», «незачем» и «для кого». Верно?

Я касаюсь шеи.

— Возможно.

— Одежда. Джинсы без фасона, водолазка, кардиган. Все темное, серое, без акцентов. Размер больше, чем нужно. Вы прячете тело. Но не потому что оно плохое, а потому что любое тело — это внимание, а внимание для вас небезопасно.

Я смотрю на чай.

— Вы быстро делаете выводы.

— Я быстро вижу паттерны, а это, милочка, не одно и то же.

Он говорит спокойно, не повышает голос. От этого хуже. Крик можно списать на эмоции. Спокойная жестокость выглядит как метод.

— Глаза, — продолжает Кирилл. — Вы смотрите прямо секунду-полторы, потом уходите в сторону. В окно, в чашку, на руки. Чужой взгляд для вас — проверка. Как будто в нем обязательно будет оценка, и вы заранее готовитесь провалиться.

Я заставляю себя смотреть на него.

Секунда. Две. Три.

Глаза начинают слезиться не от эмоций даже, а от усилия. Тело требует отвернуться, как требует отдернуть руку от горячего.

Я держу.

Кирилл замечает. Уголок губ чуть двигается.

— Руки… Вы теребите браслет с тех пор, как сели. До этого край рукава. Кожа сухая, особенно на костяшках. Либо часто моете руки, либо много работаете с бумагой. Ногти короткие, обрезаны неровно. Маникюр — не ваша статья расходов.

Я убираю руки под стол. Слишком поздно…

— Лицо. Тушь сегодня, судя по аккуратности и напряжению вокруг глаз, по особому случаю. Помады нет, только бальзам. Вы не привыкли акцентировать губы. Губы — это сексуальный маркер, а сексуальность для вас либо стыд, либо зона, куда лучше не заходить.

Слово «сексуальность» в дешевой кофейне, между подгоревшим молоком и пустыми столиками, звучит так чуждо, что меня пробирает холодом.

— Достаточно, — говорю я.

Но голос тихий. Не приказ. Просьба. Он слышит это и, конечно, не останавливается.

— Вы когда последний раз смотрели на себя в зеркало не между делом?

Я думаю. Вчера ночью, после крыши? Нет, это было мельком. Сегодня утром? Тоже мельком. По-настоящему — не помню.

— Вот, — говорит он, хотя я не ответила. — Ваша основная проблема в том, что вы относитесь к себе как к учетной единице. Есть функции: работа, помощь родителям, быт. Все. Женщина в этой системе числится как забалансовый счет. Формально существует, фактически не учитывается.

Я сжимаю кулаки под столом. Ногти впиваются в ладони, а костяшки белеют.

— Вы меня не знаете.

— Знаю достаточно для первого приближения.

— Нет, — возражаю я. — Вы видите одежду, волосы, руки и делаете вид, что это вся я.

Кирилл впервые чуть откидывается назад.

— Хорошо, — перебивает Кирилл. — Возражение принимается. Тогда скажите сами: кто вы, кроме главного бухгалтера и хорошей дочери?

Вопрос повисает между нами.

Простой. Неприлично простой.

Кто я?

Я открываю рот. И тут же закрываю.

В голове пусто. Не потому что нечего сказать — потому что все доступные слова действительно из чужих ролей: бухгалтер, дочь, сотрудник, плательщик, ответственная, надежная, удобная.

Кирилл смотрит внимательно. Уже не с насмешкой, почти с интересом.

— Вот об этом я и говорю, — произносит Кирилл тише. — Вы хотите отношений, но даже себя предъявить не можете. Не потому что вы пустая, а потому что вас так долго учили быть полезной, что все неполезное вы списали.

Эти слова попадают точнее, чем предыдущие. Я делаю глоток чая. Он обжигает язык и горчит пакетиком.

— Вы жесткий человек, — говорю я.

— Да.

— Гордитесь?

Он усмехается. Но усмешка выходит кривой.

— Раньше гордился. Сейчас скорее пользуюсь тем, что осталось. Три брака, знаете ли, плохо влияют на веру в нежность.

Вот он. Не только сканер, а человек с трещиной. Я неожиданно смотрю на его запонки. Он снова их поправляет. Дорогие. Старомодные. Слишком нарядные для «Бублика».

— Подарок? — спрашиваю.

Он замирает.

— Что?

— Запонки. Вы все время их трогаете.

На секунду в его лице мелькает раздражение. Не сильное, но настоящее. Я попала.

— Подарок из давнего прошлого, — говорит он после паузы.

— И вы все еще носите?

— Качественная вещь.

— Или память.

Он смотрит на меня дольше обычного.

— Осторожно, Кира. Вам еще рано отвечать анализом на анализ.

— Зато приятно попробовать.

Он неожиданно коротко смеется. Почти живо. И тут же снова собирается.

— Хорошо. Вернемся к вам. Я не говорю, что вы безнадежны. Наоборот. Где-то там, под всем этим, есть женщина. Но вы ее давно закопали. Может, аккуратно. Может, из страха. Но закопали.

Слово «женщина» отзывается внутри болью. Не романтической, не красивой. Как синяк, на который нажали.

— А вы, значит, знаете, где она? — спрашиваю. — Три брака дают право выдавать такие заключения?

— Три брака дают право не верить в красивые упаковки, — отвечает Кирилл. — И видеть, когда человек вообще без упаковки. Вы даже не пытаетесь себя продать, Кира. Вы заранее уверены, что товар бракованный.

Я встаю. Стул скрипит. Школьницы за соседним столиком оборачиваются.

— Знаете что, — отвечаю я. Голос дрожит, но уже не от страха. — Я не товар. И не ваш пациент. И не объект благотворительности. Я пришла выпить кофе, а не слушать, как меня разбирают по пунктам, будто старый принтер перед списанием.

Кирилл поднимает брови.

— Неплохо.

— Что?

— Злость вам идет. Лицо живее.

Это добивает.

— А вам, — говорю я, — не идет роль Бога в тесном пиджаке.

Он смотрит на меня. Потом вдруг улыбается — не тепло, но почти с уважением.

— Вот. Уже лучше.

Я хватаю сумку.

— Всего доброго.

— Кира…

Я останавливаюсь у двери, хотя лучше бы не надо.

— Это было не про то, чтобы унизить, — усмешливо говорит Кирилл. — Хотя, возможно, я иначе не умею. Это было зеркало. Неприятное. Дешевое. С плохим светом. Но зеркало!

— У зеркала хотя бы нет счета за чай, — отвечаю я.

И вот тут он делает то, что окончательно возвращает его из опасных мудрецов в неприятные мужчины. Берет телефон. Открывает калькулятор.

— Кстати, о счете. Ваш