Бывший. Умоляю спаси - Анастасия Бима

будем бежать. Но мы будем защищаться. Завтра же я свяжусь с частным охранным агентством, установим камеры по всему периметру, поставим датчики движения, надёжные замки. Я буду отвозить тебя и забирать с работы, если ты решишь куда-то ехать. Ты не будешь одна ни минуты.

Я посмотрела на него, и в его взгляде я увидела ту же решимость, которая жила и во мне. Мы были командой. Мы выстоим.

— А что, если они всё-таки придут? — спросила я тихо. — Если они попытаются проникнуть в дом?

— Я буду рядом, — ответил он. — И я не дам им причинить тебе вред. Кроме того, мы можем предупредить полицию, соседей. Сделаем так, чтобы весь посёлок знал, что здесь живут люди, которых охраняют.

— Тётя Зина уже знает, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Она принесла пирог и сказала, что рада, что я здесь. Может, она тоже поможет.

— Видишь, у нас есть союзники. Мы не одни.

Мы проговорили ещё долго, обсуждая детали безопасности. Денис набросал план размещения камер, обсудил, кто из его коллег может помочь с медицинским наблюдением за мной в случае стресса. Я слушала его и чувствовала, как страх постепенно отступает, уступая место холодной решимости. Я больше не та испуганная девочка, которую Соколовы держали на коротком поводке. Я женщина, у которой есть дом, семья и будущее. И я готова за них бороться.

11

На следующий день мы начали действовать. Приехали монтажники, установили по углам участка камеры с ночным видением, на ворота повесили видеодомофон. Денис нанял двух охранников — бывших полицейских, которые посменно дежурили у калитки.

Я чувствовала себя под защитой, хотя поначалу было странно видеть чужих людей в своём саду. Но они были вежливы и ненавязчивы, просто сидели в машине у входа и следили за обстановкой.

В один из вечеров, когда Денис задерживался в больнице, я сидела на крыльце, завернувшись в плед, и смотрела на закат. Небо полыхало багрянцем, море казалось огненным, и ветер стихал, словно природа затаила дыхание. Вдруг я услышала шаги за спиной. Я вздрогнула, но это оказалась тётя Зина. Она подошла ко мне, держа в руках корзинку с яблоками.

— Варя, я вижу, у вас тут суета, — сказала она, садясь рядом на скамейку. — Соседи говорят, охрану поставили. Что стряслось?

Я коротко рассказала ей о Соколовых, о письме, о том, что они вышли на свободу. Тётя Зина слушала, хмуря брови, и качала головой.

— Ах, змеи подколодные, — сказала она. — Я помню, как они приезжали сюда ещё при жизни Веры Ивановны. Такая сладкая была эта Елена Аркадьевна, а глаза — как у рыси. Я сразу поняла, что нечисто дело. Твоя бабушка тоже их боялась, но виду не подавала. Она мне говорила: «Зина, если я умру, присмотри за домом, не дай им его отобрать». И я смотрела. Сколько раз видела, как они подъезжали, о чём-то шептались с риелторами, но я звонила в полицию, писала заявления. Никто не слушал. А теперь, видишь, они снова здесь.

— Они не подойдут близко, — твёрдо сказала я. — У нас теперь охрана.

— Охрана — это хорошо, — кивнула тётя Зина. — Но я тебе ещё кое-что скажу. У твоей бабушки был старый друг — Константин Павлович. Он часто приезжал к ней, они подолгу сидели на чердаке, что-то искали в старых бумагах. Я думала, он из архива или краевед. А потом, после её смерти, он пропал. Может, он знал что-то важное. Если сможешь найти его, он может помочь.

Я нахмурилась. Константин Павлович? Это имя не встречалось в бабушкиных тетрадях. Но я решила запомнить его и как-нибудь поискать в её вещах.

— Спасибо, тётя Зина, — сказала я. — Вы так много мне рассказываете. Без вас я бы ничего не знала.

— Ну что ты, детка, — она погладила меня по руке. — Мы, бабки, должны держаться вместе. Ты теперь одна из нас, хозяйка этого дома. И если что — я всегда рядом.

Она ушла, оставив мне корзинку с яблоками. Я долго сидела в темноте, переваривая услышанное. Константин Павлович. Может, он знал что-то о Соколовых, о моей бабушке, о том, как защитить себя.

Прошло несколько дней.

Охрана работала исправно, камеры фиксировали каждое движение, но никаких признаков Соколовых не было. Я постепенно успокаивалась, хотя в глубине души оставалась настороженность.

Беременность давала о себе знать — меня клонило в сон, тошнило по утрам, и я много отдыхала. Денис старался брать меньше дежурств, чтобы быть рядом, и мы проводили вечера за разговорами о будущем.

Однажды мы сидели в гостиной, пили чай с мёдом, и я призналась ему:

— Я всё думаю, что мы будем делать, если Соколовы действительно попытаются что-то предпринять. Мы не можем сидеть сложа руки.

— А что ты предлагаешь? — спросил он.

— Надо найти этого Константина Павловича, о котором говорила тётя Зина. Он, возможно, знает что-то, что поможет нам раз и навсегда закрыть это дело.

— Хорошо, я подключу своих знакомых, поищем по базам данных. А ты пока посмотри в бабушкиных бумагах, может, есть упоминания о нём.

Я кивнула. На следующий день я поднялась на чердак и перерыла сундук с тетрадями и документами.

Много писем, квитанций, вырезок из газет — но ни одного имени Константина Павловича. Я уже хотела отчаяться, как вдруг в одной из старых книг, между страниц, выпал конверт. На нём было написано: «Для Вари, когда она вырастет». Моя бабушка оставила мне письмо.

Я дрожащими руками вскрыла конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный знакомым аккуратным почерком:

«Дорогая моя Варенька. Если ты читаешь это, значит, я уже ушла, а ты вернулась в наш дом. Я всегда знала, что ты придёшь. Ты сильная, хотя сама этого не осознаёшь. Я должна сказать тебе одну вещь: твой отец жив. Его зовут Павел Смирнов. Я не рассказывала тебе о нём, потому что боялась, что Соколовы используют эту информацию против нас. Но теперь, когда ты выросла, ты имеешь право знать правду. Он пытался найти тебя, но я просила его не вмешиваться, пока ты не станешь достаточно взрослой. Константин Павлович — его друг, он хранитель нашей семейной тайны. Если тебе понадобится помощь, найди его. Он живёт в городе, работает в нефтяной компании. Я оставляю тебе его адрес:..»

Я не могла поверить своим глазам. У меня есть отец! Я всегда считала себя сиротой, а он оказывается, жив и искал меня. Слёзы хлынули из глаз, и я прижала письмо к груди. Это было невероятное