Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн

таких закрытых, сейчас проступает что-то по-настоящему уязвимое. И я впервые за долгое время не пытаюсь этого спрятать. Внутри у меня что-то медленно, со скрипом отпускает — та самая многолетняя привычка держать лицо, держать спину, держать дистанцию даже с самим собой.

— Я слышала про Аллу Бондарь, — говорит она тихо. — Прости, если это не моё дело.

Я молчу долго, вертя в руках соломинку.

— Отец решил, что я должен на ней жениться, чтобы закрепить контракт. Одиннадцать собак — это всё, что я о ней знаю. И больше знать не хочу.

— А ты хочешь чего-то другого? — спрашивает она тихо.

Я поворачиваюсь к ней, и в моих глазах, должно быть, столько всего, что у неё перехватывает дыхание.

— Да, — говорю я просто. — Я хочу.

Я знаю про Гришу. Знаю, что должен, наверное, отступить, дать брату дорогу. Но когда я тянусь к ней медленно, давая ей время, она не отстраняется — наоборот, подаётся навстречу. И когда мои губы наконец касаются её губ, всё вокруг — жара, усталость, запах свежескошенного сена, все мои разумные доводы — исчезает.

— Это было... — начинает она, отстранившись.

— Неправильно, — говорю я. — Нет. Правильно. Впервые за долгое время что-то кажется мне абсолютно правильным.

Она не отвечает словами. Вместо этого притягивает меня за воротник рубашки, и я понимаю: сегодня я не отступлю так просто, как отступил в вишнёвом саду.

Мои руки скользят по её спине, прижимая ближе, и мы падаем в стог сена. Мягкие, колючие стебли обволакивают нас, как живое ложе. Соня подо мной — горячая, дыхание сбивчивое, глаза потемневшие от желания. Я целую её жадно, глубоко, чувствуя, как её пальцы путаются в моих волосах, как она выгибается, когда мои губы спускаются ниже — к шее, к груди, которую я открываю дрожащими от нетерпения руками. Кожа у неё солоноватая от дневного пота, пахнет сеном, солнцем и чем-то невыносимо своим.

Я снимаю с неё оставшуюся одежду медленно, наслаждаясь каждым открывающимся сантиметром. Она помогает мне с моей рубашкой, и вот мы уже кожа к коже, в этом золотистом, пахучем море сена. Мои ладони скользят по её бёдрам, раздвигая их, и когда я вхожу в неё — медленно, глубоко, — Соня выдыхает мой имя так, будто оно жгло ей язык. Это ощущение — её тепло, её теснота, её дрожь — сводит меня с ума. Я начинаю двигаться, сначала сдержанно, потом всё сильнее, в такт тому огню, что разгорается между нами.

Солнце пробивается сквозь стебли, освещая её лицо в моменты, когда она запрокидывает голову и стонет — тихо, но так искренне, что у меня внутри всё переворачивается. Её ноги обхватывают мои бёдра, ногти впиваются в спину, и мы движемся вместе, будто пытаемся слиться полностью. Каждый толчок несёт волну острого, сладкого удовольствия, которое нарастает, как приближающаяся гроза. Я чувствую, как она напрягается подо мной, как её тело начинает пульсировать в ритме моего, и тогда я позволяю себе сорваться — глубоко, мощно, растворяясь в ней целиком.

Мы кончаем почти одновременно: она выгибается дугой, прижимаясь ко мне всем телом, а я прячу стон в её шее, обнимая так крепко, будто боюсь, что она исчезнет.

Потом мы лежим в сене, и я держу её в своих руках, и надо мной висит только небо и вина — огромная, тяжёлая. Потому что где-то на другом конце деревни спит мой брат, которому я вчера сказал: «Пусть решает она». Только я не был готов к тому, что она решит хотеть нас обоих. И я не знаю, как теперь смотреть Грише в глаза.

— Максим, — тихо говорит Соня, будто прочитав мои мысли. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Про вчерашний вечер. Про грозу.

— Я знаю, — говорю я тихо. — Гриша мне сказал.

Она замирает в моих руках, и я чувствую, как напрягается каждая мышца её тела, будто она готовится либо расплакаться, либо оттолкнуть меня — я и сам толком не понимаю, чего боюсь больше.

— И ты всё равно...

— И я всё равно, — говорю я, целуя её в макушку, хотя внутри у меня буря. — Потому что не смог иначе. Хрясь — так это, кажется, называется. Со мной случилось то же самое, что и с ним, только чуть раньше, в вишнёвом саду. Просто я трус, а он смелее меня оказался.

Мы лежим в сене ещё долго, и я слушаю, как медленно, размеренно бьётся её сердце под моей ладонью. Я думаю о том, что впереди у нас троих — очень трудный, очень честный разговор, который откладывать больше нельзя.

9 глава

Соня

Гриша ловит меня у колодца на следующий день — прямо после разговора в стоге сена, когда моя голова и без того похожа на растревоженный улей.

— Привет, — говорит он с той самой улыбкой, от которой у меня каждый раз слабеют колени. Но сегодня в ней проскальзывает что-то новое — не обида, которой я боялась, а странная, обезоруживающая честность.

— Гриша, я... — начинаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, потому что по его лицу видно: он знает.

— Максим мне рассказал. Про стог, — говорит он мягко, беря меня за руку. — Не извиняйся. Я не за этим пришёл.

— То есть вы... не собираетесь друг друга убивать? — спрашиваю я растерянно.

— Мы уже поговорили, — произносит он серьёзно. — По-настоящему поговорили, впервые за много лет. И решили, что не будем воевать друг с другом из-за тебя. Мы оба знаем, что чувствуем к тебе что-то настоящее. Оба. Одновременно. И я знаю, что это звучит безумно, и в городе за такое, наверное, полагается какая-то специальная терапия. Но здесь, где-то между дождём в летней кухне и стогом сена, мы оба поняли одну вещь: мы не хотим заставлять тебя выбирать.

Я смотрю на него, открыв рот, слишком ошарашенная, чтобы придумать хоть одну связную фразу. Голова у меня идёт кругом в самом буквальном, физическом смысле — будто я слишком резко встала после долгого сидения на корточках. А внутри одновременно ворочаются паника, недоверие и то самое пьянящее, запретное облегчение, которое бывает, когда наконец перестаёшь врать самой себе о том, чего ты на самом деле хочешь.

— То есть вы... предлагаете мне...

— Мы ничего не предлагаем прямо сейчас, — говорит он тихо, подходя ещё ближе. — Мы просто говорим, что не будем давить, не будем ревновать друг к другу и не заставим тебя разрываться пополам. Просто позволь себе чувствовать то, что чувствуешь. К нам обоим. А там