Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн

Гриша молчит, и я вижу, как у него на скулах играют желваки — он понимает, что я права, и ненавидит это понимание всей душой.

— Мы говорили, что не будем тебя заставлять ничего выбирать, — тихо говорит он. — Но, кажется, сейчас выбираешь не ты. Сейчас выбирает весь остальной мир за нас троих.

— Может, оно и к лучшему, что выбирает, — говорю я, и по щекам у меня уже текут слёзы, которые я не пытаюсь скрывать. — Потому что я не знаю, как я, обычная девочка из отдела маркетинга, должна была бы жить эту невозможную жизнь на два, на три фронта. Мне было так хорошо этим летом, что я забыла — оно закончится. Оно всегда должно было закончиться.

Максим долго молчит, глядя на меня так, будто я забираю у него что-то, что он только-только позволил себе почувствовать. В его взгляде читается та самая незащищённость, которую я видела всего пару раз: в вишнёвом саду и в стогу сена. И от того, что именно я сейчас гашу этот свет в его глазах собственными руками, мне хочется взять свои слова обратно, наплевать на контракты, на триста человек, на весь остальной мир и просто броситься к нему, вцепиться в его рубашку и никогда больше не отпускать.

— Значит, решено, — говорит он наконец, и голос у него совершенно бесцветный, будто он снова надевает ту самую броню, которую всё лето я училась с него снимать. — Мы возвращаемся в город. Ты остаёшься моей ассистенткой, я — твоим руководителем. И всё, что случилось здесь — гроза, стог, эта ночь на лугу, — остаётся здесь. Мы не будем об этом вспоминать. Ни ты, ни я, ни Гриша. Так будет лучше для всех.

— Так будет лучше, — эхом повторяю я. Хотя внутри у меня всё разрывается пополам от того, насколько неправильно звучат эти слова, произнесённые вслух, — и насколько при этом единственно возможными они кажутся.

Мне физически больно произносить эти слова, будто я глотаю осколки стекла, и я чувствую, как к глазам подступают слёзы. Не тихие, аккуратные слёзы взрослой, собранной женщины, а те самые, детские, обиженные, которые хочется размазать кулаками по щекам и кричать во весь голос о несправедливости всего происходящего. Но я сдерживаюсь, потому что где-то в глубине себя понимаю: сейчас не время истерик. Сейчас время для того самого хвалёного взрослого благоразумия, которым мы все трое так гордимся. И которое сейчас медленно, методично убивает единственное настоящее чувство, случившееся со мной за все двадцать шесть лет жизни.

Внутри у меня будто выключают свет — не резко, а медленно, лампочка за лампочкой, комната за комнатой, пока не остаётся только темнота и глухой, ватный звон в ушах. Я смотрю на этих двоих мужчин, ещё вчера ночью бывших моими, а сегодня уже старательно отступающих обратно за невидимую черту субординации. Мне хочется закричать, замолотить кулаками по их широким, отдаляющимся плечам, потребовать, чтобы они боролись, чтобы не сдавались так легко. Но я молчу. Потому что где-то в глубине себя я знаю: если закричу, если начну умолять остаться, будет только больнее — и мне, и им.

Максим

Мы стоим втроём в темнеющем дворе, и я чувствую, как то немногое настоящее, что у меня было за последний тридцать один год, рассыпается прямо у меня на глазах. Не потому, что кто-то из нас разлюбил, а потому, что весь мир вокруг нас слишком мал и слишком жесток для того, чтобы вместить то, что случилось этим летом. Небо над двором уже совсем тёмное, высыпают первые звёзды — те самые, что светили нам на лугу всего несколько ночей назад. И от этого контраста, от того, что небо остаётся точно таким же прекрасным, а жизнь внизу только что рассыпалась в прах, мне становится физически больно, будто кто-то методично, ребро за ребром, ломает мне грудную клетку изнутри.

— Летнее наваждение, — говорю я тихо, будто это может сделать боль меньше. — Просто скажем себе, что это было летнее наваждение. Такое бывает. Жара, деревня, свобода от отца — конечно, голова кругом пошла у всех троих.

— Ты правда в это веришь? — тихо спрашивает Гриша, и впервые за весь разговор в его голосе нет ни капли привычной лёгкости.

— Нет, — честно признаюсь я. — Не верю ни единому слову. Но я не знаю, как иначе нам всем троим жить дальше, если мы не договоримся забыть.

Соня плачет тихо, не всхлипывая, просто слёзы катятся по щекам одна за другой, поблёскивая в свете звёзд, и ни я, ни Гриша не решаемся её обнять. Потому что мы только что вслух пообещали друг другу, что больше никогда этого не сделаем, и это, наверное, самое трудное обещание, которое мне доводилось держать за всю мою жизнь. Стоять в двух шагах от женщины, которую любишь больше жизни, видеть, как она плачет, и не иметь права протянуть руку.

— Договорились, — шепчет она наконец. — Оставляем это лето здесь. В Сосновке. И никогда больше о нём не вспоминаем.

Она разворачивается и уходит в темноту, в сторону маминого дома. А мы с Гришей стоим рядом, два взрослых мужчины, разучившихся за один вечер радоваться хоть чему-то. Я думаю о том, что три недели назад приехал сюда за передышкой от навязанной женитьбы, а уезжаю, потеряв единственную женщину, ради которой готов был бы разорвать все контракты отца до единого.

Гриша молча садится на ступеньки крыльца, обхватив голову руками, и я впервые вижу, как по щекам моего неунывающего младшего брата текут настоящие, взрослые слёзы. Не те, что льются от обиды или усталости, а те, что приходят, когда теряешь что-то по-настоящему важное собственными руками. Я сажусь рядом, кладу руку ему на плечо. Мы сидим так, вдвоём, в темнеющем дворе дяди Толи, слушая, как где-то вдалеке доигрывает последние аккорды деревенская гармошка.

11 глава

Соня

Утром, следующим за той ночью, когда мы втроём разобрали по кирпичику всё, что успели построить, я просыпаюсь ещё до петухов, потому что не спала толком вообще. Лежу, глядя в потолок, на котором утренний свет постепенно проступает сквозь тюль, и слушаю, как где-то на другом конце деревни хлопает калитка, как заводится мотор чёрной машины, которую дядя Толя всё это время держал под навесом.

Я не выхожу проводить их. Говорю себе, что просто не могу, что ноги отказываются нести меня со двора. Но правда куда проще и куда унизительнее: я боюсь, что стоит мне увидеть их лица в последний