Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн

12 глава

Соня

Дни без них тянутся так, будто кто-то специально растянул время, как старую жвачку. Время тянется час за часом, минута за минутой. И каждая наполнена тем особым, ноющим, тупым чувством потери, которое не проходит ни от усталости, ни от работы в огороде, ни от маминых пирогов, которые она с удвоенным усердием печёт в надежде хоть немного меня утешить.

Я берусь за любую работу по хозяйству с каким-то остервенением — полю грядки до кровавых мозолей на ладонях, таскаю воду вёдрами, хотя мама давно предлагала купить насос, перебираю чердак, который перебирала уже в первый день моего приезда. Потому что физическая усталость оказывается единственным, что хоть немного заглушает ту тупую боль, которая поселилась у меня где-то под рёбрами с того самого вечера во дворе дяди Толи.

— Ты бы поберегла себя, — качает головой баба Уля, наблюдая, как я в третий раз за неделю перекапываю один и тот же участок под будущую клубнику. — Землю не перехитришь работой, дитятко. И сердце тоже.

— Я не пытаюсь перехитрить, бабуль, — говорю я, не поднимая головы от лопаты. — Я просто пытаюсь дожить до вечера, чтобы не думать.

Потому что стоит мне остановиться хоть на минуту, стоит рукам перестать работать, и голова тут же заполняется ими обоими. То голосом Максима, тихим, хриплым, тем самым, каким он говорил «Соня» в вишнёвом саду. То смехом Гриши у костра. То одновременным теплом двух рук, обнимающих меня с двух сторон на лугу под звёздами. Эти воспоминания приходят без спроса, в самые неподходящие моменты — когда я развешиваю бельё, когда чищу картошку, когда просто иду по улице. И каждый раз внутри что-то обрывается заново, будто рана, которая никак не может затянуться, потому что я сама, помимо воли, продолжаю её задевать.

Баба Уля долго молчит, глядя на меня своим пронизывающим взглядом, а потом садится на перевёрнутое ведро рядом и похлопывает ладонью по земле рядом с собой — приглашение сесть, которому я, вздохнув, подчиняюсь.

— Слушай меня, дитятко, — говорит она тихо. — Я на своём веку трёх мужей похоронила и одного бросила сама, потому что он бил. Я знаю, что такое боль, от которой хочется лечь и не вставать. Но запомни одно: горе — оно как гроза. Пока идёт — страшно, темно, кажется, конца не будет. А потом проходит. Не потому, что забываешь, а потому, что жизнь сильнее любой грозы, дитятко. Она всегда сильнее.

Я киваю, не в силах ничего ответить, и мы сидим так, две женщины посреди огорода, пока солнце медленно клонится к закату, красное и тяжёлое.

Ленка с Настей забегают ко мне через несколько дней, обе взбудораженные, обе полные вопросов про тех городских, что вдруг взяли и уехали. Я стараясь звучать как можно небрежнее, отвечаю что-то невнятное про «дела у них там в городе». Хотя внутри у меня всё сжимается от одного упоминания.

— А ты чего смурная такая ходишь? — прямо спрашивает Настя, разглядывая меня с прищуром. — Уж не втюрилась ли в кого из них, часом?

— С чего ты взяла, — вру я, чувствуя, как заливаюсь краской.

Но, к счастью, девчонки списывают это на жару и переключаются на обсуждение чьей-то деревенской свадьбы, а я сижу рядом, кивая невпопад, разглядывая свои руки, покрытые мозолями. Думаю я сейчас только об одном: что где-то там, в четырёхстах километрах отсюда, в стеклянных высотках, живут два человека, без которых мне теперь трудно даже дышать полной грудью. Смех подруг доносится до меня будто сквозь толстое стекло, приглушённо, а перед глазами то и дело всплывают картинки — то вишнёвый сад, то стог сена, то две пары рук на моей талии одновременно. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы вернуться в реальность деревенской жары, где на самом деле нет ни грозы, ни звёзд, ни их двоих.

Кристина заходит как-то вечером, без предупреждения, садится рядом со мной на скамейке, и мы долго молчим, глядя на закат.

— Не срослось, значит, — говорит она наконец.

— Не срослось, — киваю я.

— Жаль, — вздыхает она искренне. — Я, честно говоря, надеялась, что у вас получится. Редко видишь, чтобы так друг на друга смотрели, как вы трое.

Я молчу, потому что мне нечего на это ответить, а горло сжимает так, что я боюсь снова разрыдаться при почти незнакомой девушке, которая, как оказалось, единственная во всей деревне по-настоящему поняла, что мы потеряли.

— Знаешь, — говорит Кристина тихо, глядя на гаснущее небо, — а я вам завидовала. Не по-злому уже, а так, по-хорошему. Думала, что вот бывает же на свете такое — чтобы двое мужиков одну девку любили так сильно, что готовы были друг с другом мириться, лишь бы ей было хорошо. У нас тут таких историй не бывает, Сонь. У нас тут либо один, либо никого.

Её слова остаются у меня в голове ещё долго после того, как она уходит, покачивая косой. Потому что в этих словах, при всей их деревенской простоте, звучит горькая, абсолютная правда: то, что случилось между нами троими, действительно было редким, почти невозможным чудом. И я, кажется, только сейчас, потеряв его, начинаю по-настоящему понимать, насколько редким оно было.

Максим

Дни в городе проходят для меня в каком-то механическом, автоматическом режиме — совещания, документы, звонки партнёрам. Но всё это ощущается так, будто я смотрю на собственную жизнь сквозь мутное стекло, не касаясь её по-настоящему. Отец, узнав, что мы «одумались», слегка смягчается, контракт с Бондарем временно замораживается, Кира Панкратова, по слухам, уже нашла себе другого жениха. Формально мы выиграли ту битву, ради которой всё это затевалось.

Только вкус у этой победы горче любого поражения.

Я несколько раз беру телефон, набираю первые цифры её номера, и каждый раз сбрасываю, не дожидаясь гудка. Потому что боюсь: если позвоню, если услышу её голос хоть раз, всё моё хвалёное самообладание, вся эта холодная, взрослая дисциплина, ради которой мы её оставили, рухнет за одну секунду. Что я первым же поездом рвану обратно в Сосновку, наплевав на все контракты отца, вместе взятые.

Я этого не делаю. Не потому, что не хочу, а потому, что боюсь причинить ей ещё больше боли. Снова ворваться в её жизнь, а потом исчезнуть, испугавшись. Лучше уж, думаю я, одна большая, честная боль сейчас, чем множество