Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн

Мама поняла всё ещё вчера, без единого слова. Она приносит мне чай в комнату и садится рядом на краешек кровати.

— Уезжают, — тихо говорит она, глядя в окно, за которым уже слышен звук отъезжающей машины, удаляющийся, стихающий, будто кто-то методично, нота за нотой, приглушает музыку, под которую я танцевала этим летом. — Дядя Толя рассказал, что срочно, отец приказал.

Я киваю, не в силах ничего ответить, и мама, вместо того чтобы давить расспросами, просто обнимает меня — крепко, как в детстве, когда я разбивала коленку и ревела на весь двор. Я утыкаюсь ей в плечо и наконец позволяю себе то, что сдерживала всю ночь: реву так, что трясутся плечи, реву долго, взахлёб, некрасиво, пока не заканчиваются все слёзы, какие вообще есть у человека.

— Тише, тише, моя хорошая, — шепчет мама, гладя меня по волосам своей тёплой, шершавой от работы в огороде ладонью. — Пройдёт. Всё проходит.

— Не хочу, чтобы проходило, — всхлипываю я в её плечо, дрожа всем телом, будто озноб пробирает меня до самых костей, хотя на дворе стоит духота. — Мам, я не хочу, чтобы это чувство когда-нибудь прошло. Даже если оно теперь только болит.

И это, наверное, самая честная фраза, которую я произношу за весь этот бесконечный, разбитый вдребезги день..

Боль эта, как оказывается, вовсе не абстрактная, не метафорическая — она вполне ощутимая, физическая. Кажется, будто под рёбрами у меня и правда что-то оторвали, оставив рваную, кровоточащую рану, которая начинает ныть при каждом резком движении, при каждом глубоком вдохе. Голова раскалывается, глаза жжёт так, что даже утренний мягкий свет кажется невыносимо ярким. Руки весь день остаются ледяными, будто вся кровь отхлынула от них куда-то вглубь, туда, где сейчас идёт настоящая, невидимая битва.

Позже, ближе к обеду, я всё-таки заставляю себя выйти во двор — не потому, что мне полегчало, а потому, что баба Уля присылает за мной с наказом «полоть, а не реветь, слёзы огород не поливают». Я иду мимо дома дяди Толи и вижу распахнутые ворота, пустой двор, где ещё вчера стояла эта проклятая, слишком блестящая для деревенской пыли машина. Тётя Оля сидит на крыльце с миской нечищеной картошки на коленях и, завидев меня, машет рукой. Я подхожу к ней.

— Уехали, — говорит она просто, и в этом одном слове столько же боли, сколько и в моём собственном молчании. — Толик расстроился шибко. Привык уже, что помощники в доме. А тебе привет передавали. Оба. Максим сказал — мы ничего не забудем.

У меня перехватывает дыхание от этих слов, будто кто-то невидимый сжал мне грудную клетку в кулак. Я стою посреди двора тёти Оли, чувствуя, как земля под ногами предательски покачивается. «Мы ничего не забудем» — эта короткая фраза звучит для меня сейчас громче любого признания в любви. Потому что в ней кроется вся та невозможность, вся та несправедливость нашего решения, от которого мы все трое, оказывается, страдаем одинаково сильно, просто каждый в своём отдельном, изолированном коконе боли.

Я киваю, не в силах произнести ни слова, разворачиваюсь и иду дальше по улице, вдоль пыльной дороги. Той самой дороги, по которой две недели назад впервые тащила свой чемодан с непослушным колесом, полная наивной уверенности, что еду отдыхать от мужчин. Пыль поднимается за моими ногами точно так же, как тогда. Только теперь я остаюсь одна, посреди опустевшего лета, которое ещё вчера казалось мне таким полным, таким невозможно счастливым. А сегодня превратилось в выжженное поле после пожара.

Я иду медленно, нарочно медленно, потому что дома меня ждут мамины сочувственные взгляды, а здесь, на пустой дороге, между двумя рядами покосившихся заборов, я могу наконец не притворяться сильной. Слёзы текут сами по себе, без всхлипов, без судорог, просто катятся одна за другой, будто открыли невидимый кран. Я не вытираю их, потому что вокруг ни души, только куры разбегаются с дороги при моём приближении, да где-то далеко мычит корова. Всё вокруг продолжается точно так же, как продолжалось всегда. Солнце садится в те же самые тополя, пахнет тем же самым парным молоком и дымом от печей. И от этого спокойного, безучастного продолжения обычной жизни мне почему-то становится ещё больнее, будто всему миру наплевать, что моё сердце только что раскололось надвое.

Гриша

Всю дорогу до города мы с Максимом молчим — так же, как молчали и в тот, первый раз, когда ехали сюда, полные надежд на месяц свободы. Только тогда молчание было лёгким, предвкушающим, а сейчас оно тяжёлое, как мокрая земля. Оно давит на грудь так, что временами хочется просто открыть окно и заорать что есть сил, лишь бы выпустить хоть немного этого невыносимого давления наружу.

— Ты как? — спрашивает Максим где-то на середине пути, впервые за час нарушая тишину.

— А ты как думаешь, — отзываюсь я глухо, глядя в окно на проносящиеся мимо поля подсолнухов, те же самые, только теперь уже клонящиеся от спелости. — Я оставил там единственного человека, ради которого готов был бы бросить всё, что у меня есть. И сделал это своими же собственными руками, произнеся вслух какие-то красивые слова про ответственность.

Максим долго молчит, вцепившись в руль так, что белеют костяшки пальцев, и я вижу, как у него едва заметно подрагивает челюсть. Но я слишком хорошо знаю брата, чтобы не распознать в этом дрожании сдерживаемые слёзы, которых я не видел у него, кажется, с самых похорон матери.

— Я знаю, — говорит он наконец тихо. — Думаешь, мне легче? Я всю ночь потом не спал, представлял, как она там одна, в темноте, плачет. А я не имею права даже подойти обнять, потому что мы сами, вслух, при ней это право у себя отобрали.

Мы въезжаем в город, и высотки, сменившие поля подсолнухов, кажутся мне сегодня особенно холодными, особенно чужими. Кажеться сама архитектура этого места создана специально для того, чтобы напоминать: здесь нет места ни стогам сена, ни ночам под звёздами, ни тому невозможному, украденному счастью, которое мы так старательно, так глупо решили похоронить в одной отдельно взятой деревне.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле машины — осунувшееся, чужое какое-то лицо, будто постаревшее лет на десять за одну эту ночь. Думаю о том, что где-то там, позади, в маленькой деревенской комнате, сейчас, наверное, тоже сидит человек с таким