Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн

Через два дня я решаюсь. Прошу Ленку, которая как раз собирается на рынок в райцентр за какими-то хозяйственными нуждами, прихватить мне «одну вещь из аптеки», и, видя её любопытный взгляд, торопливо добавляю что-то невнятное про «женское, не при маме говорить». Ленка, к счастью, не задаёт лишних вопросов — просто понимающе кивает и на следующий день привозит мне маленькую белую коробочку, завёрнутую в непрозрачный пакет, будто мы совершаем какую-то тайную контрабандную операцию.

— Держи, — говорит она тихо, суя коробочку мне в руки прямо у калитки, где нас никто не видит. — Надеюсь, всё будет хорошо, Сонь. Что бы это ни было.

Я сжимаю коробочку в руке так крепко, что белеют костяшки пальцев, и весь остаток дня хожу как в тумане, не в силах ни на чём толком сосредоточиться. Потому что знаю: сегодня вечером, когда все уснут, я наконец узнаю правду, от которой уже не смогу спрятаться, как ни старайся.

Обед проходит мимо меня совершенно незамеченным — мама что-то рассказывает про соседский урожай тыкв, баба Уля бранит кота за украденную сметану, я сижу, механически двигая ложкой по тарелке. И думаю только об одной маленькой белой коробочке, спрятанной у меня под подушкой, будто она бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвётся и разнесёт в клочья всю мою аккуратную, тщательно выстроенную жизнь.

14 глава

Соня

Я выжидаю, пока в доме не стихнут все звуки — пока мама не перестанет ворочаться за стеной, пока баба Уля не захрапит тихонько за печкой. И только тогда, босиком, стараясь не скрипеть половицами, выбираюсь во двор с маленькой белой коробочкой, зажатой в кулаке.

Иду не в дом, не в тесную городскую ванную, которой здесь попросту нет, а туда, куда меня, кажется, ведёт какая-то невидимая сила, — к летней кухне, той самой, где всё началось под шум ливня. Дверь скрипит точно так же, как скрипела тогда, и внутри пахнет всё теми же сушёными травами, деревом и чем-то неуловимо летним.

Я зажигаю огарок свечи, и сажусь на тот самый топчан, на котором мы с Гришей лежали, оглушённые дождём и друг другом. Руки у меня дрожат так, что я едва могу разорвать упаковку, и мне требуется несколько долгих, мучительных минут, чтобы наконец сделать то, ради чего я сюда пришла.

А потом — ждать. Самые долгие минуты в моей жизни, дольше, чем вся дорога на автобусе, дольше, чем те бесконечные дни без них после отъезда. Я сижу на топчане, обхватив колени руками, и смотрю на маленький белый прямоугольник, лежащий рядом со свечой. Я вспоминаю разом всё то время, которое мы так старательно, так глупо договорились считать несуществующим.

Пыльная остановка и чемодан с непослушным колесом. Мамино «отдохнёшь по-человечески». Деревенский клуб, в котором оказались те двое, кого я меньше всего на свете ожидала увидеть. Ладонь Максима на моей талии среди вишен. Гришин голос сквозь шум ливня в этой самой летней кухне. Стог сена, пахнущий солнцем и грехом. Звёзды над лугом, две пары рук, обнимающих меня одновременно, и то ощущение полноты, которое я, кажется, никогда больше не испытывала ни до, ни после. А потом — чёрная машина отца на въезде в деревню, и три голоса, старательно, по кирпичику, разбирающие то, что сами же построили.

«Летнее наваждение», — сказал тогда Максим. Я тогда впервые не поверила ему до конца. Но сейчас, глядя на часы, отсчитывающие последние секунды ожидания, понимаю: наваждение бывает достаточно материальным, чтобы оставить после себя не только память, но и вот этот маленький белый прямоугольник, который через несколько секунд вынесет свой безжалостный, не спрашивающий ничьего согласия вердикт.

Я беру тест в дрожащие руки и подношу ближе к свече.

Две полоски. Чёткие, розовые, абсолютно, беспощадно недвусмысленные.

Воздух в летней кухне вдруг становится густым и тяжёлым, будто перед грозой. Я сижу неподвижно, не в силах ни заплакать, ни закричать, ни даже толком осознать масштаб того, что только что произошло с моей жизнью. Свеча потрескивает рядом, бросая дрожащие тени на бревенчатые стены. И в этом неровном, тёплом свете я вдруг отчётливо, будто наяву, вижу перед собой оба лица разом — серьёзные тёмные глаза Максима и смеющиеся, тёплые глаза Гриши. От этого двойного, невозможного видения у меня перехватывает дыхание так, что приходится несколько раз глубоко, судорожно вдохнуть, прежде чем я снова обретаю способность двигаться. Я — беременна. От одного из двух мужчин, которые сейчас находятся за четыреста километров отсюда, в стеклянных высотках чужого, холодного города, свято уверенные, что то лето навсегда осталось похороненным в этой самой деревне.

Я считаю дни и недели снова и снова, лихорадочно перебирая в памяти каждую украденную ночь, но сколько бы я ни считала, ответ выходит один и тот же. Стог сена был раньше, луг под звёздами — позже, и я не могу, при всём желании, при всей отчаянной попытке зацепиться хоть за какую-то определённость, сказать наверняка, чей это ребёнок.

Но потом я думаю: может быть, это и не важно. Может быть, единственное, что имеет значение, — это то, что этот ребёнок будет частью нас троих. Даже если мир никогда не узнает всей правды об этом невозможном, украденном лете.

Максима. Или Гриши. Или, может быть, эта загадка так и останется загадкой навсегда, потому что даже самая честная арифметика бессильна перед тем, что случилось между нами троими за одну безумную неделю в конце лета. И эта мысль пугает меня едва ли не больше всего остального.

Снаружи, во дворе, коротко тявкает соседский пёс, где-то далеко квакают лягушки на пруду. Весь этот обычный, будничный деревенский вечер продолжается вокруг меня как ни в чём не бывало, будто не подозревая, что здесь, в маленькой летней кухне, под огарком свечи, только что решительно, бесповоротно изменилась чья-то жизнь.

Я не знаю, как сказать об этом Максиму. Не знаю, как сказать об этом Грише. Ведь мы все трое договорились забыть там, во дворе дяди Толи. Как теперь постучаться в эту наглухо запертую дверь с новостью, которая перечёркивает саму суть нашего уговора? Не знаю, стоит ли говорить вообще, или лучше молча растить этого ребёнка здесь, в деревне, рядом с мамой и бабой Улей. Спрятать этот единственный оставшийся у меня кусочек того невозможного лета так надёжно, чтобы никто и никогда не смог его отобрать.

Я сижу в летней кухне ещё долго, пока свеча не догорает почти до основания, прижимая к груди