Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн

Вечером Максим зовёт нас обоих на дальний луг поговорить, пока дядя Толя с тётей Олей спят. Мы садимся втроём у затухающего костерка, и разговор получается настолько странным, настолько лишённым всякой ревности и упрёков, что мне кажется, будто я сплю.

Луна светит так ярко, что видно каждую травинку под ногами, и от этого весь мир вокруг кажется ненастоящим. Будто мы попали в какую-то другую, более добрую реальность, где не существует ни субординации, ни деревенских сплетен, ни их отца. Я сижу между двумя мужчинами, чьи лица в свете костра кажутся особенно родными, особенно уязвимыми, и впервые за долгое время не чувствую необходимости выбирать между разумом и сердцем. Потому что здесь, на этом лугу, они наконец-то не противоречат друг другу.

Голос у меня дрожит, и я чувствую, как к глазам подступают слёзы — не горькие, а какие-то другие, тёплые, будто внутри меня что-то разрывается от счастья и от ужаса перед этим счастьем.

— Я не знаю, как это работает — быть с двумя людьми одновременно, — говорю я честно, глядя то на одного, то на другого. — Не знаю, что скажут в офисе. Не знаю вообще ничего.

— Мы тоже не знаем, — признаётся Максим. — Но я знаю одно: когда я думаю о жизни без тебя, у меня внутри пусто. И, кажется, у Гриши то же самое.

— То же самое, — тихо подтверждает Гриша.

— А как же завтра? — тихо спрашиваю я, глядя на угасающие угли костра. — Послезавтра? Что мы скажем всем, отцу, вашей компании?

— Не знаю, — честно признаётся Максим. — Знаю только, что если сейчас, здесь, мы снова начнём всё просчитывать наперёд, то упустим единственное по-настоящему честное, что у нас есть. Давай хотя бы одну ночь проживём без расчётов, Соня. Без советов директоров, без деревенских сплетен. Просто мы трое.

Гриша молча берёт меня за руку, будто ставя точку в этом разговоре, и в его прикосновении столько нежности и решимости одновременно, что все мои сомнения на мгновение отступают, растворяясь в тёплой ночи, пахнущей скошенной травой и дымом костра.

Мы сидим втроём и между нами — то самое напряжение, которое всё лето скапливалось порознь, а сейчас впервые сходится в одной точке, без остатка, без утайки. Максим берёт меня за одну руку, Гриша — за другую, и я чувствую, как исчезает всякая граница между стыдом и желанием, между разумом и тем, что происходит между нами троими прямо здесь, на тёплой луговой траве, под звёздами, которые, кажется, единственные в мире не осуждают нас за то, что мы сейчас позволяем себе почувствовать.

Максим целует меня первым — глубоко, уверенно, словно забирая все мои страхи. Его губы горячие, настойчивые, и я тону в этом поцелуе, пока руки Гриши медленно скользят по моей спине, снимая тонкую ткань платья. Я вздрагиваю, когда две пары ладоней касаются меня одновременно: одна — твёрдая и требовательная, вторая — чуть более осторожная, но не менее жадная. Они раздевают меня вдвоём, и я помогаю им, чувствуя, как воздух ночи касается разгорячённой кожи.

Я ложусь на плед, а они — по обе стороны от меня. Максим целует мою шею и грудь, заставляя выгибаться от сладкой дрожи, а Гриша спускается ниже, покрывая поцелуями живот и бёдра. Их губы и руки повсюду — я не успеваю понять, где заканчивается прикосновение одного и начинается другого. Это сливается в одну сплошную волну тепла и желания. Я тянусь к ним, провожу ладонями по их плечам, груди, чувствуя, как под моей кожей напрягаются мышцы. Хочу дать им то же самое наслаждение, которое они дарят мне.

Когда Максим входит в меня, медленно и глубоко, я тихо стону, впиваясь пальцами в его спину. Гриша рядом — целует меня в губы, ласкает грудь, и это ощущение — быть заполненной одним и полностью окружённой вторым — сводит с ума. Они двигаются в каком-то своём, невысказанном ритме: то по очереди, то вместе, словно чувствуя друг друга через меня. Я растворяюсь между ними, в их жаре, в их запахах — сена, костра и мужской кожи. Каждое движение приносит новую вспышку удовольствия, которая накатывает всё сильнее, пока не становится почти невыносимой.

Я кончаю первой — ярко, дрожа всем телом, с их именами на губах. Они следуют за мной почти сразу: Максим — с низким стоном у моей шеи, Гриша — прижимаясь лбом к моему виску, словно боясь отпустить хоть на секунду.

Потом мы лежим втроём на пледе, оглушённые, счастливые, немного напуганные тем, насколько всё это оказалось правильным. И я слушаю, как бьются два сердца рядом с моим — гулко, вперемешку, будто третий, общий пульс, который мы каким-то чудом создали втроём за одну эту ночь. Кожа у меня до сих пор горит в тех местах, где меня касались две пары рук. А где-то глубоко внутри, там, где раньше жила только неуверенность, поселяется странное, огромное спокойствие. Будто я наконец нашла ту самую форму, в которую помещается моё слишком большое, слишком щедрое сердце. Я думаю: что бы ни случилось дальше, эта ночь навсегда останется во мне доказательством того, что счастье иногда приходит именно в такой форме, которую ты никогда не посмела бы спланировать сама.

— Мы не подведём тебя, — тихо говорит Максим куда-то мне в волосы, и я чувствую, как его голос вибрирует у меня где-то в груди, тёплый и низкий. — Ни один из нас.

Гриша молча целует меня в макушку, и в этом простом жесте столько же нежности, сколько и в любом самом страстном признании. Я лежу между ними, укутанная их теплом, их запахом, их дыханием, и думаю, что впервые за всю свою жизнь по-настоящему понимаю значение слова «дом». Оно, оказывается, вовсе не про стены и не про адрес, а вот про это самое ощущение, когда тебя окружают со всех сторон люди, готовые тебя ловить, что бы ни случилось.

Следующие два дня оказываются едва ли не самыми счастливыми за всё это невероятное лето — потому что впервые с момента встречи в деревенском клубе нам троим не нужно больше ничего скрывать друг от друга. Мы всё ещё не афишируем ничего перед всей деревней — Максим осторожно замечает, что огласка подождёт до более спокойных времён. Но между нами самими не остаётся ни единой недосказанности, ни единой лжи.

Мы ходим на дальнее озеро втроём, взявшись за руки. Вода тёплая от дневной жары, мы плаваем в закатном свете, смеясь и брызгаясь, как