Кровь и Розы - Тамара Шейн

class="p1">Она распечатала его дрожащими пальцами. Там находились фотографии. Чёрно-белые, с зернистостью старой плёнки. Первая: её отец выходит из здания суда в день убийства. Улыбается. В руке держит портфель с делом «Валенте». Вторая: чёрный «Фиат Крома» с тонированными стёклами у обочины. Номера сняты.

Третья — он. Дон Карло Валенте. В шляпе с чёрным пером, той самой, что он носил на похоронах архиепископа, чтобы показать, что даже Церковь склоняется перед ним. Он стоит у фонарного столба в двадцати метрах от места расстрела. Смотрит прямо в объектив. Улыбается. На заднем плане виден силуэт мальчика с воздушным шаром. Того самого, чьи показания потом «исчезли» из протоколов.

София сглотнула ком в горле. Но под фотографиями был еще документ. Печать клана: V в круге, обвитом змеёй. Заголовок гласил: «Операция Молчание».

А ниже текст:

«Объект Марини представляет угрозу стабильности клана Валенте. Его реформы подрывают традиционные структуры. Совет единогласно постановил: ликвидация до 30.09.

Подпись: Л. Валенте

Подпись была размашистая, почти элегантная. Та самая, что она видела на этикетках вин из Ното. Та, что он поставил под запиской на вилле Амальфи:« Прости, что не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть ».

София упала на колени. В ушах звенело, а голове прокручивалась лишь одна мысль: он знал. Он знал всё. И целовал меня среди винограда, как будто у него чистая совесть. И смотрел мне в глаза, когда я говорила об отце…

Телефон завибрировал в ее кармане. Звонил неизвестный номер. Она не хотела отвечать, но палец сам нажал кнопку «принять».

— Ты в опасности, — сказал знакомый голос. Хриплый. Усталый. Его голос. — Не ходи домой.

— Почему я должна тебе верить? — прошептала она, сжимая документ так, что бумага хрустнула.

Последовала долгая пауза, а потом он тихо прошептал:

— Потому что если ты придёшь домой… тебя не найдут даже на дне моря. Они уже там. Ждут.

Это были его последние слова. Софи выключила фонарик. Посидела в темноте. Дождь за окном стал громче. А потом медленно встала, спрятала фотографии и документ в сумку, положила конверт с её именем в карман и вышла.

Не домой, конечно. Она направилась к пристани, потому что даже в ярости она не могла стереть его голос из памяти. И потому что где-то в глубине души всё ещё надеялась: а вдруг это подделка?

Ведь надежда — это последнее, что умирает. А правда — первое, что убивает.

Глава 10. Исповедь в тишине

Он постучал в дверь гостиницы «Ла Конкордия» в два часа ночи. Три коротких удара были как условный сигнал. Не громко. Не робко. Просто… точно.

София уже ждала. Сидела на краю кровати, держа в руках пистолет «Беретта 84», который отец подарил ей на восемнадцатилетие с надписью: «Правда требует защиты».

Она подошла к двери, прижавшись спиной к стене.

— Кто? — спросила она, хотя знала ответ.

— Тот, кого ты хочешь убить, — ответил голос за дверью. — Открой. Я без оружия. Без охраны. Без лжи.

Она посмотрела в глазок. Лука стоял в потрёпанном чёрном пиджаке, без галстука. На щеке виднелся свежий порез, будто его ударили кольцом. Волосы мокрые от дождя. Глаза были пустые, как колодцы без дна.

Софи открыла и он вошёл, не сказав ни слова. Вода стекала с него на выцветший ковёр, оставляя на нем тёмные пятна, похожие на кровавые отпечатки.

София не опустила пистолет.

— Если ты лжёшь, я выстрелю, — сказала она. Голос дрожал не от страха, а от ярости, сдерживаемой годами.

— Выстрели, — ответил он, садясь на край кровати. — Я подписал приговор твоему отцу. Даже если не держал пистолет. Даже если не отдавал приказ. Я молчал. А молчание… это соучастие.

Он опустил голову. На запястье ее взгляд упал на шрам в форме розы, бледный в свете настольной лампы. София вспомнила: он сказал, что получил его в детстве, когда уронил лампу в библиотеке палаццо.

«Отец сказал, что теперь я ношу клеймо семьи на коже», — тогда улыбнулся он.

Теперь он не улыбался.

— Расскажи, — сказала она. — И если хоть одно слово окажется ложью… я не стану ждать суда.

Он глубоко вздохнул. Как человек, вырывающий из себя гнилой корень.

— Мой брат, был доном два года. Он хотел уйти от наркотиков. Говорил: «Мафия должна стать легендой, а не болезнью». Он начал переговоры с Евросоюзом, чтобы легализовать винодельни, открыть фонды, инвестировать в университеты. Хотел, чтобы наши дети не знали, что такое «омертà» — голос Луки стал тише, он говорил почти шёпотом. — Дон Карло ненавидел это. Для него реформа была предательством крови. Он устроил убийство твоего отца, чтобы спровоцировать ответную волну репрессий. Чтобы показать Совету: «Вот что бывает, когда мы становимся мягкими».

Он замолчал. Сжал кулаки.

— Энцо узнал правду за день до своей смерти. Его «несчастный случай» на трассе под Агрдженто… не был несчастным.

София не шевелилась. Но пистолет чуть опустился.

— А подпись? — спросила она. — Под приказом?

— Подделана. Я видел оригинал только сегодня утром. Дядя знал, что ты найдёшь архив Белли. Он хотел, чтобы ты увидела моё имя. Чтобы ты уничтожила меня изнутри. Чтобы я убил тебя сам или сошёл с ума от вины. — мужчина поднял глаза. В них не было мольбы. Только боль. Глубокая, древняя, как Сицилия. — Я не приказывал убивать твоего отца. Но я принял титул дона. Я надел кольцо. Я сидел за тем же столом, за которым сидел убийца. И за это… я ненавижу себя больше, чем ты когда-либо сможешь.

София опустила пистолет. Слёзы катились по щекам, но не от жалости, а от разрыва между долгом и сердцем. Она вспомнила их ночь на Амальфи: как он целовал её шею, шепча что-то на сицилийском. Она тогда не поняла. Теперь знала: это было «Perdunami» — «Прости меня».

— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.

— Потому что если бы я сказал… ты бы не поверила. А если бы поверила… тебя бы убили. Дядя следит за каждым твоим шагом. Даже сейчас. — Он встал, подошёл к окну. За шторой была тьма и дождь. — Я не герой, София. Я трус. Но сегодня я выбрал: лучше быть мёртвым, чем молчать.

Она подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Докажи.

Он достал из внутреннего кармана маленький цифровой диктофон. Нажал кнопку. Из динамика раздался голос Дона Карло, холодный, как мрамор:

«Судья Марини угроза. Убери его до конца месяца. И пусть его дочь уедет. Живой. Пока она не знает правды».

Запись закончилась. Наступила тишина. София