Юлька в поисках любви - Мари Соль

А вещи-то всё-таки надо забрать. Ибо скоро тепло, а у него мои летние платья! Сподоблюсь. Возьму себя в руки и съезжу к нему. А, может, курьером? Боюсь, что отсутствие секса сработает против. И прощальный коитус выльется в долгие слёзы и бичевание себя.

Мы с Пашкой пока что всего лишь целуемся. Я не даю ему доступ к интимным местам. Не готова! Но целуется он хорошо. Хорошо ещё то, что, целуясь, не видишь лица. И можно себе представлять кого угодно.

— Мммм, — я мычу, отловив его руку уже на пути к моим трусикам, — Нет!

— Извини, — моментально смущается он.

От него пахнет мятной жвачкой. И пивом, которое пили вдвоём перед тем, как начать целоваться. Мы смотрели Стенд-ап, какой-то отчаянный комик до сих пор непрерывно болтает у нас за спиной.

Я смеюсь, услышав тупую и пошлую шутку. Пашка, уткнувшись мне в волосы, шумно пыхтит. Чувствую твёрдость под джинсами. И, вскочив, объявляю:

— Я в тубзик.

За дверью туалета я долго смотрю на себя. В тусклом зеркале видно, как губы припухли. Если я не хочу доводить до конца, то зачем начинала?

Охота вот прямо сейчас позвонить и спросить:

— Слушай, Ром, я тут с парнем. У тебя есть последний шанс! Либо ты признаёшься в любви, либо я с чистой совестью отдамся другому.

А если он скажет: «Отдайся!». А если он сам в этот миг соблазняет другую? И делает это на нашем диване. На нашем! На том, где мы вместе смотрели сериал. На спинке которого плед в тёмно-серую клетку. Тот самый, которым мы укрывались вдвоём.

Я дышу напряжённо и шумно. За всё это время он даже ни разу не спросил, как там Кеша? Ему всё равно! Была в его жизни такая, Ткачёва. Была и сплыла! И хрен с ней.

Ощущаю, как щиплет глаза. Не хватало расплакаться. Так, Ткачёва, возьми себя в руки! Никто не толкает тебя на внеплановый секс. Пообщались, потискались, хватит. Скажи, что у тебя начались «эти дни». Такое сработает, точно! И ничуть не обидит его. Он же не Савушкин? Не полезет в трусы, чтобы это проверить…

Звонок в дверь, такой внезапный, протяжный, пугает меня до усрачки. Задвигаю щеколду потуже, слышу, как Паша идёт открывать.

Женский голос? Мне померещилось?

Приложив к двери ухо, я слышу:

— А ты не один?

— Да, не один! Я же сказал, что сначала звони, — недовольно бурчит гитарист.

Я представляю себе его бывшую, которая явилась без приглашения и без звонка. Застала его с другой девушкой. Что в таком случае сделаю я? Прихожу, а у Ромика — баба! И что? Оттаскаю за волосы, плюну в лицо и уйду.

Я снимаю с запястья резинку. Прячу волосы в косу. Мало ли что! Делаю выдох, готовлюсь дать жёсткий отпор.

Но, открыв двери, вижу. Не девушку! Женщину. Взрослую. Я бы даже сказала, слегка пожилую. Довольно объёмную. В свитере. Куртку сняла. Несколько пухлых пакетов стоят у дверей.

— Ой! А вот и она! — восклицает, подходит.

И меня накрывает волной её сладких духов.

— З-драсте, — киваю, ищу поддержку у Пашки в глазах. Но он их отводит.

— А ты, наверное, девочка Паши? А я его мама, — она так пронзительно смотрит, что мне как-то не по себе.

— Ну, в общем… да, — пожимаю плечами. Могу я назвать себя его девушкой? Даже не знаю. Наверное, он так представил меня? Или он не представил?

— Ой, красивая какая девочка! Ну, красивая же! Паша! — кричит она так, что я вздрагиваю, — Ну ты почему не представишь нас, а?

— Мам, это Юля, — слышится сзади.

Я отступаю к стене, он проносит пакеты на кухню. А мама его наступает, берёт мои плечи в ладони. Трясёт! Обнимает. Как будто мы с ней родня.

— А я мама Паши!

— Да я поняла, — улыбаюсь, держу в себе воздух. Так как удушливый запах духов не даёт мне вдохнуть.

Отстранив меня, Пашина мама опять пробегает по мне долгим взглядом.

Я пытаюсь быть вежливой:

— А как вас зовут?

— Ой! — восклицает по-свойски, — Зови меня мамой!

Сглотнув, я киваю. Просто знаю, что лучше кивнуть. Будто некто чужой вторгся в личную зону. И чтоб не навлечь на себя его гнев, нужно просто кивать.

Я киваю.

Она, мёртвой хваткой вцепившись мне в плечи, ведёт в направлении кухни:

— Ну вот, я торта принесла! Как чувствовала! Сейчас чаёвничать будем!

Паша как будто уменьшился вдвое. Или мне кажется?

— Мам, да мы сами съедим, — раздражённо бросает.

— Как сами? И матери куска не отрежете? — недовольно кричит на меня. Точнее, мне на ухо… мама.

Надо сказать, голосок у неё отвратительный. Громкий, как вой полицейской сирены. И резкий, как будто ручку громкости кто-то шутливо вращает, туда-сюда.

— Отрежем, мам, — дёргает Паша плечом.

Он ссутулился, весь его образ размылся, исчез. Словно мама его подавляет! Как будто при ней он не может быть тем, кем являлся при мне.

Мне бы слинять, но хватка её у меня на плече так сильна, что боюсь шевельнуться.

— Садись, Юленька, не стесняйся. Ты же почти что хозяюшка здесь. Ха-ха-ха! — громкий смех, абсолютно беззлобный, какой-то игривый, румянит лицо.

Я смотрю на неё и вижу заметное сходство, их с Пашей. Видно, голосом Пашка в отца. И фигурой. Мать крупная, розовощёкая, как пирожок. Я даже представить себе не могу, сколько ей нужно торта, чтоб наесться.

— Ну, расскажи про себя! — произносит мамаша.

Спустя несколько долгих минут мы пьём чай. Меня посадили в углу. Вероятно, чтоб не сбежала. Рядом мама, а Паша, бочком, на краю.

— Ну… я бухгалтер, — начинаю рассказ.

— Ой! Хорошо! А то у Пашки всё какие-то хмырки. Певички, танцовщицы. Это же беда! Ну, какие из них будут жёны, скажи мне? Им бы только тереться о стену, да петь.

— Ма, — цедит Паша сквозь зубы.

Он и правда, похож на подростка. Лет шестнадцать, не больше. Сидит, виновато понурившись! Будто мама застукала нас за бесстыдством. А теперь норовит отчитать.

— Что ма? В коем-то веке нормальную девочку в дом привёл! Дай хоть бы ж с ней пообщаться! — ругается мама. И щёки пылают огнём. От чая она ещё больше размякла. Как будто большой, калорийный пельмень.

— Мы заняты были, — не глядя на мать, цедит Пашка.

— Ой, да чем это? — изрекает, подпрыгнув на стуле, — Ааа! Небось, опять под гитару мяучил?

— Мам, — он начинает качаться на стуле. Кажется, вот-вот, и сорвётся. Но выдыхает, берёт себя в руки.

Я тоже дышу еле слышно. Какой-то