Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Фигура замирает на пороге, словно сама боится войти. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Луна льётся через огромное арочное окно, заливая комнату серебристым светом, и я вижу женщину не старше тридцати пяти – худую, почти призрачную, в длинном тёмном платье. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Она стоит неподвижно, и в лунном свете кажется существом из другого мира.

Потом она тихо, очень тихо ступает в комнату и прикрывает за собой дверь.

Я инстинктивно натягиваю одеяло ещё выше. Готовлюсь кричать, если понадобится. Или драться. Хотя что я могу против кого-то здесь?

Женщина делает шаг. Потом ещё один. Движется медленно и осторожно.

Она останавливается в нескольких шагах от кровати. Я вижу её лицо – бледное, измождённое, с острыми скулами и запавшими глазами. Но черты знакомые. Слишком знакомые. Те же резкие линии, что у Шахина. Тот же изгиб бровей. Та же горбинка на носу.

Родственница.

Мы смотрим друг на друга в тишине. Она изучает меня долгим, пристальным взглядом. В её глазах нет враждебности тёти Шахина. Нет любопытства тётиных помощниц. Там что-то другое. Что-то, отчего сжимается горло.

Сочувствие.

– Не бойся, – говорит она тихо.

По-турецки. Говор отличается от того, что я изучала в университете, впрочем, как у всех здесь. Но я её понимаю.

Однако делаю нарочито непонимающее лицо. Хмурюсь. Качаю головой, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

– I don’t understand, – выдавливаю я. – Who are you?

Английский звучит слишком громко в ночной тишине. Слишком резко.

Женщина смотрит на меня. И на её губах появляется грустная улыбка.

– Ты понимаешь меня, – говорит она мягко, всё ещё по-турецки. Голос у неё тихий, но уверенный. – Я вижу это по твоим глазам. Они вздрагивают, когда я говорю. Совсем чуть-чуть. Но вздрагивают.

Я сжимаю кулаки под одеялом.

Я упрямо молчу, глядя на неё с показным непониманием. Это может быть ловушка. Шахин мог прислать её проверить меня. Или его тётя – чтобы получить ещё один козырь против меня.

Женщина медленно, с какой-то осторожной грацией, садится на самый край кровати. Я инстинктивно отодвигаюсь, прижимаясь спиной к кованому изголовью. Она замечает это и останавливается, не приближаясь больше.

– Меня зовут Мелек, – говорит она. – Я сестра Шахина. Старшая сестра.

Она делает паузу, ожидая реакции.

Я держу лицо неподвижным. Но теперь понимаю, откуда взялось сходство. Но если Шахин – это сила и власть, то она – тень. Призрак того, кем могла бы быть.

– Ты можешь не отвечать мне, – продолжает Мелек, и в её голосе нет обиды. Только усталость. – ты можешь притворяться, что не понимаешь. Это умно. В этом доме осторожность – твоё лучшее оружие.

Она отводит взгляд, смотрит в окно. На звёзды, густо рассыпанные по чёрному небу.

– Но я всё равно буду говорить, – добавляет она тихо. – потому что мне нужно тебе кое-что сказать. А ты… – она снова смотрит на меня, – ты решишь сама, верить мне или нет.

Я не двигаюсь. Не говорю. Просто смотрю на неё, на эту странную женщину-призрака, которая пришла ко мне посреди ночи.

Часть меня хочет закричать, позвать на помощь. Другая часть – та, что выжила в детском доме, которая научилась читать людей, – говорит мне ждать. Слушать.

Потому что в её глазах я вижу то, что знаю слишком хорошо.

Боль.

Мелек молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. Её пальцы нервно теребят край платья – единственное, что выдаёт её волнение.

– Я видела, как ты смотрела на Шахина сегодня вечером, – говорит она наконец. – видела твою злость, желание бороться.

Она поворачивается ко мне. В лунном свете её лицо кажется высеченным из мрамора.

– Я была такой же. Много лет назад.

Я непроизвольно напрягаюсь. Что она имеет в виду? Её тоже держали где-то против воли?

Мелек продолжает, и в её голосе – боль прожитого:

– Не борись с ним в открытую. Пожалуйста. – она почти умоляет. – Ты только сделаешь себе хуже. Он… он не привык к неповиновению. Ему никто никогда не говорит «нет». А когда говорят…

Она замолкает, и я вижу, как её челюсть сжимается.

– А тётя Хюмейра, – голос становится жёстче, – наша тётя… она использует каждый твой промах против тебя.

Мелек вздыхает.

– Тётя Хюмейра ненавидит слабость. Но ещё больше она ненавидит тех, кто угрожает её власти в этом доме. Она и маму нашу не любила. А ты теперь для неё угроза. Самая большая угроза за все последние годы.

Я лежу неподвижно, стараясь сохранять безразличное выражение лица. Но внутри всё сжимается. Я вспоминаю тётю – её ледяной взгляд, презрительно поджатые губы, то, как она смотрела на меня, будто на грязь под ногами.

– Я знаю, ты хочешь бежать, – Мелек наклоняется ближе и шепчет: – Я вижу это. Ты планируешь. Ищешь выходы. Я тоже так делала когда-то.

Мороз по коже. Она всё видит.

– Но будь осторожна, – её голос становится умоляющим. – очень, очень осторожна. Потому что, если ты попытаешься и провалишься… он лишит тебя даже той маленькой свободы, что есть сейчас.

Она отстраняется, и на её лице – такая боль, что мне хочется спросить. Что с ней случилось?

Мелек замолкает. Смотрит на свои руки. Я вижу, как она борется с собой, размышляя говорить дальше, или нет.

Потом она поднимает голову, и в её глазах появляется что-то новое. Нежность.

– Я знаю его с детства, – говорит она мягко. – Шахина. Моего младшего брата.

В её голосе столько тепла, что я невольно вздрагиваю. Как можно так говорить о человеке, который…

– Он не чудовище, – продолжает Мелек, словно читая мои мысли. – Я знаю, ты думаешь, что он чудовище. Что он монстр, который похитил тебя, разрушил твою жизнь. – она качает головой. – Но он не такой.

Гнев вспыхивает во мне, горячий и яркий. Я сжимаю одеяло пальцами. Хочу закричать: Он ещё хуже, чем такой!

Но я должна держать лицо каменным. Хотя уже сомневаюсь, что получается.

Мелек смотрит куда-то вдаль, сквозь меня, сквозь стены, в прошлое.

– Он потерял всех, кого любил, – говорит она тихо. – Нашего отца убили на горной дороге недалеко от сирийской границы. Его машину расстреляли люди из враждебного клана. Я помню тот день. Шахину было двенадцать. Совсем ещё ребёнок. Он вернулся домой из школы, и ему сказали… – её голос дрожит. – Я видела, как что-то сломалось в нём в тот момент.

Она делает паузу, сглатывая.

– А мама… Мама не смогла пережить потерю. Она любила отца так сильно, что когда он умер, часть её умерла вместе с ним. Она просто…