Пьяная Паучиха - Ксения Алексеенко

никаких ритуалов, ключей и меловых рисунков не нужно, и достаточно объятий. Или волшебных слов.

  Может, и было достаточно. Но она опоздала, и он совсем замерз.

  - Спасибо. - шепнула Саю.

  Нет, это не сказка.

  - Так, - сказала Юлга, вставая и отряхивая от мела юбку, - Всем отойти от глыбы... Варт?

  Он в два широких шага оказался у глыбы, прижал ладонь ко льду.

  - Угу.

  Юлга встала на аккуратно вычерченную линию, протянула руку, переплела с Вартом пальцы.

  - Я буду подзывать того, кто нужен, - строго сказала она, - если попрошу двоих, цепляетесь как мы с Вартом, запомните хват. Трое - так же.

  Лелле оказалась к Саю слишком близко, а с другой стороны был Гаян, и Саю шагнула чуть ближе к Юлге.

  - За линию не заходить... Саю.

  Поправлять на "Шес" не было времени: Саю просто взялась за протянутую ладонь, от волнения позабыв о правильном хвате. Но это оказалось не суть важно.

  Саю... провалилась.

  Исчезла.

  Стала чужими глазами.

  ...Чужими глазами она видела Гаяна. Подростка-Гаяна, высокого, какого-то угловатого, еще не до конца потерявшего детской пухлости щек. Он закрыл уши обоими руками и мычал на одной ноте, громко, отчаянно.

  Чужие руки были прижаты к чужой горящей щеке; Лелле пыталась успокоить Гаяна, совершенно не обращая внимания на то, что другой - плачет. Вода из разбитого кувшина шипела, кипела на полу, но и не думала превращаться в пар, грозя в любой момент разлететься во все стороны горячими брызгами.

  Несколько льдинок на полу: он же просто защищался!

  Откуда-то из коридора вынырнул Эни, увидел встревоженную маму и добавил еще подзатыльник. Потому что он - не прав. А Гаян важнее.

  Гаян всегда важнее.

  А когда кажется, что нет, то он всегда может замычать.

  ...Сестренка высунула носик из-за угла, прокралась поближе, тихо, как мышка, сунула ему в карман засохшее печенье и сбежала обратно в глубину дома, откуда ее уже звала нянька. Челюсть немного ныла, когда он жевал это замусоленное печенье. Но уже почти прошла.

  Он вернулся к построению солдатиковой иерархии. Эн - мамин солдатик, Гаян - мамин генерал.

  А вот этот солдатик - он.

  У него есть мышка-сестренка.

  У мудрой Иланни очень красивые руки. Ногти коротко подстрижены, чтобы удобно было аккомпанировать на пианино, пальцы тонкие, изящные. Когда она поет вместе с хором, ему стыдно за свой голос, но при этом хочется показать, что он тоже может. Он вечно поет слишком громко, и мудрая Иланни однажды оставляет его после урока, и долго-долго просит петь ноту за нотой, то выше, то ниже, то заткнув одно ухо, то нет. В конце она просит петь вместе с хором. В конце года будет концерт, он сможет солировать, если захочет, но пока ребята должны петь все вместе, он же понимает?

  Он не очень хочет солировать, но ему нравится, когда мудрая Иланни с ним возится, поэтому он кивает, и спрашивает, можно ли ему в кружок. Она смеется: конечно, приходи!

  ...через полгода она уходит, еще через три месяца ее пепел развеивают над Кровь-рекой, и тупо глядя в ржавые буруны, он внезапно понимает, что все, больше в мире нет человека, который обращал бы на него внимание.

  ...Он очень смутно помнит, как Фарн тащил его до дома, но с тех пор никому не позволяет даже глянуть косо в его сторону. Фарн рядом, потому что так удобнее прятаться за его статус сына Верховного, но ничего. Фарн не от хорошей жизни рядом, и не от хорошей жизни за него прячется. Таким, как Фарн, жить очень страшно: парня Фарна как-то раз отец избил так, что до сих пор половина лица не двигается, сам Фарн ушел из школы в шестнадцать, чтобы работать - его просто выгнали из дома, кто-то не постеснялся, донес благую весть, рассказал. Впрочем, Фарн и не скрывал особо, ждал этого - и был готов. С тех пор Фарн работает в баре.

  Сестра однажды подходит к нему дома, подозрительно нюхает куртку, вредная девчонка.

  "Ты что, курил?" - спрашивает она, поджимая губы совсем как Лелле, - "Это же вредно!"

  Она кривит точеный носик, на кончике носика неуклюже замазанный прыщик. Он не удерживается, нажимает на носик пальцем.

  "Прости, не буду больше".

  Он не то чтобы он часто, иногда, за компанию, просто в баре Фарна вечно курят старшие. Но с того дня он больше не стреляет сигарет и за компанию. Не хочется, чтобы сестра помнила о нем только это.

  У него вообще ощущение, что он суть есть туман, вот-вот подхватит его - и унесет куда-то, он истает, и больше его никто и никогда не вспомнит. Он не принадлежит к компании друзей Фарна, он не такой, как они, и даже хотел бы, не смог бы скрыть, что ему нравятся девушки, и что мудрая Иланни до сих пор ему иногда снится; но другой компании мир ему не преподнес. Он старается держаться рядом, но он всегда на краю, лишний.

  И если он исчезнет, разве что сестра иногда будет морщиться от чьего-то чужого запаха сигарет и вспоминать смутно человека-невидимку.

  Анген гостил в доме Ялы, но до него никому не было дела; до Шелеки тоже никому не было дела, поэтому он взял гостя на себя, и повел его по обычному набору достопримечательностей: набережная, музей жемчуга, статуя Онрена Завоевателя... Статуя так себе, нос чуть сколот, но надо же почтить дальнего-дальнего предка... Потом достопримечательности кончились, и Шелека привел его в любимый бар. О том, что тьенский родич может увидеть лишнее, возмутиться и, может, даже рассказать отцу, в каких местах бывает его младший сын, он подумал уже слишком поздно. К счастью, Анген только скользнул по обжимавшейся за соседним столиком парочке безразличным взглядом и тут же уткнулся в меню. Может, вовсе не понял; Шелека уж точно не хотел испытывать судьбу и уточнять.

  Ангену очень понравились дешевые луковые колечки.