Пьяная Паучиха - Ксения Алексеенко

  - Ше-ле-ка.

  Анген как-то беспомощно скользнул по столу пальцами; незавершенное, нелепое движение. Мозолистые, мощные, короткие пальцы, широкое запястье: сильные руки.

  Так-то он инженер, но рассказал, что барабанит на досуге.

  - Имя не ударное. - сказал он, - забавно. Из всей вашей семьи - только Гаян удар по столу. Остальные - как трава на ветру, шелестят, совершенно не играются. Без обид.

  Шелека задумался: и правда, Саю, Шелека, Энтан... Хотя Энтан звонче, а еще...

  - Ты забыл про Лелле, - возразил он, - мама - она как колокол. Лел-ле.

  - И про Энтана, - улыбнувшись, согласился Анген, будто прочитав Шелекины мысли. - Он как я. Звучит, но непойми как.

  От этой улыбки - чуть рассеянной, теплой улыбки, - Шелекино сердце совершенно неприлично забарабанило о ребра.

  Он машинально прижал руку к груди, - нет, бред какой-то, ему всегда нравились только девушки, - но особого смысла врать себе не было. Видимо, не только.

  Может, это Фарн его так испортил, исподтишка, оставаясь рядом, какой-то своей неправильной энергетикой?

  Нет, бред, кто тогда испортил Фарна? Нет, Фарн тоже вполне себе нормален. Шелека знал Фарна и в начале осознания, и в конце - это просто позволило не мучиться так же долго. Фарн слишком многое для него сделал, чтобы валить на него вину за то, что от него никак не зависело, и старательно лелеять выдуманную обиду. Это Шелека здесь единственный испорченный - никак не может определиться и выбрать сторону. Не туда и не сюда. Везде лишний. Никому не нужный.

  Просто раньше он игнорировал одни удары и прислушивался к другим.

  Но Анген барабанит оглушительно.

  ...Анген уедет, а он здесь останется. Ненужный.

  ...Рядом сидел не Анген, его посадили ближе к главе стола, рядом сидела всего лишь сестра, очень прямая, очень серьезная. Нет-нет, косилась на маму, старалась есть, когда она не смотрит.

  Онрен почтил гостя присутствием. Он быстро напился, и, разгоряченный, начал пытать Ангена про его работу, про жизнь, про невесту. Когда Анген говорил про невесту, лицо у него становилось мечтательное и грубое; Шелека ничего не мог с собой поделать, от упоминания Нии рода Улы его корежило, как Окосовых сироток от солнечных лучей.

  И сестра это заметила, пододвинулась чуть поближе.

  - Шель, тебе плохо? - спросила, - Живот болит?

  - Да, - схватился за подсказку он, - нехорошо.

  - Надо дотерпеть до конца, - серьезно сказала сестра, - это же официальный ужин... Мама будет ругаться, если сейчас уйдешь. Разочаруешь гостя. И отца.

  "А ты часто так терпишь?" - чуть не вылетела резкость.

  Но он уткнулся вдруг взглядом в горку травы на тарелке Саю. К столу подали три вида мяса и рыбу; Саю упорно клевала салат.

  Она не ответит "всегда".

  Но Шелека это и сам вдруг понял.

  Саю оказалась где-то между; она уже видела сама, она уже не была Шелекой, но вокруг нее была только гулкая, тихая пустота.

  - И что? - спросила она у пустоты, - И это все? Это все причины? Какая мне к Окосу разница, в кого ты там был влюблен? Я тоже постоянно влюбляюсь! То в одного, то в другого, то в третьего! Мужчины бывают красивые, и что? Я вовсе не сильная, и я больше вообще ничего не терплю! - она топнула ногой, - ты должен был свалить из-за этого дурацкого стола, ясно тебе! Свалить на все четыре стороны! Если тебе неприятно! Ты же меня сам этому научил: если страшно, нет ничего позорного в том, чтобы сбежать! Но это же не значит, что надо вообще все бросить и не возвращаться! Было же и хорошее! Энтан решал тебе домашку по химии! Гаян подарил первые четки в День Посвящения! Мне вот никто четок не дарил! Ты пошел учиться, куда хотел, а не куда надо, как Энтан! Я мало знаю, кто такой Фарн, но он был рядом чаще, чем я! Вылезай из самокопаний, Шелека, ты нужен и ни в чем вообще не виноват, ясно тебе?! Если я больше не жую салат, то и ты не жуй! Только вылези отсюда, пожалуйста, вылези...

  Она будто ощутила на мгновение его присутствие; он будто встал за ее плечом, привлеченный криком.

  Она оглянулась...

  Ее подхватило, потащило, как волной о жесткую гальку, перекувырнуло и вытолкнуло, прочь, прочь, прочь...

  Не сказка, миф.

  Нельзя было оборачиваться.

  ...Прочь, прочь, обратно, в подвал дома Вио рода Улы, отбросило было к бочке, но Гаян поймал на лету, удержал. Не успела она испугаться, убрал руку.

  - Моя очередь? - спросил он у бледной Юлги.

  Та тяжело дышала, по лбу блестели капельки пота, чертили в толстом слое тональника бледные дорожки.

  - Он больше никого не хочет, - сказала она.

  - Что же, - Гаян хрустнул пальцами, упрямо, по-бычьи склонил голову, на секунду напомнив Саю отца, когда тот был пьян и агрессивен, - я хочу.

  Варт отнял руку от глыбы. Остался выплавленный след, от которого расходились в стороны едва заметные, тоньше волоса, трещины.

  - Прости, - сказал он, приобнимая обмякшую Юлгу за плечи, - на сегодня и правда лучше закончить.

  - Я жрец Многогранной, - ответил Гаян веско, - я в состоянии обойтись без твоей помощи.

  - Я заметил, - Варт дернул уголком рта, - ты подглядывал. Поэтому Юлга в таком состоянии.

  Он кипел едва сдерживаемым бешенством, и Саю впервые почувствовала, как эмоции эмпата могут заполонять мир вокруг; где-то на середине комнаты, у самой глыбы, они схлестнулись с упрямством Гаяна, и Саю на мгновение будто бы увидела бурлящие разноцветные волны... виденье мигнуло и пропало; Гаян шагнул вперед, отодвинув Варта плечом, и резко ударил в след от ладони кулаком, расширяя трещины.

  - Я в состоянии отследить, кто, и как, и на кого кипит, - рявкнул он, - хватит держать меня за идиота! Все!

  Второго удара