Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

слова, королева уже отводит от меня взгляд, уверенно идет вдоль решетки, словно здесь ей все знакомо. Она останавливается у первой камеры и задерживает взгляд на женщине внутри, будто именно с нее собирается начать.

— Знаешь, за что сидит вот эта девушка? — она кивает на фигуру в первом закутке. — Она пролила молоко. Подавала завтрак в малой зале, когда король уже сидел за столом. Рука дрогнула, кувшин задел край блюда, молоко растеклось по скатерти и по полу. Никто не пострадал, еду тут же заменили, но Ровен счел это знаком неуважения. Он сказал, что при дворе не должно быть неловких рук и рассеянных голов.

Королева делает короткую паузу, словно давая мне время принять услышанное, но почти сразу продолжает.

— Девушка пыталась объяснить, что не спала всю ночь, потому что ее младший брат болен, но король не стал слушать. Он велел увести ее сразу же в темницу.

Она не дает мне долго смотреть, делает шаг дальше и останавливается у камеры напротив, где в полумраке сидит худой мальчишка, прижавшись спиной к холодной стене и закрыв лицо руками, словно даже слабый свет факела для него сейчас слишком тяжел.

— А этого мальчика посадили за другое, — продолжает она тем же ровным тоном, будто просто перечисляет пункты из списка. — Его поймали на том, что он взял остатки хлеба со стола стражи. Он даже не украл, а взял то, что уже собирались отдать свиньям.

Я смотрю на мальчишку, который прячется за руками и кажется слишком маленьким для этой камеры, и внутри все сжимается. Это ребенок, и даже сейчас видно, что ему не больше десяти или одиннадцати лет. Мысль о том, что его бросили сюда просто за кусок хлеба, который все равно собирались выбросить, не укладывается в голове и режет сильнее любых слов.

— Он ведь ребенок, — вырывается у меня, и вместе с этими словами поднимаются другие, которые я так и не произношу вслух: сколько он уже здесь? Знает ли его мать, где ее сын, и выйдет ли он отсюда вообще?

Королева смотрит на меня внимательно. В ее взгляде нет жалости, но есть усталость, словно она видела такие лица за решеткой слишком много раз и давно перестала удивляться.

— Ровена это не волновало, — отвечает она спокойно. — Хлеб считался собственностью дворца, а значит, взять его без дозволения — уже проступок. Его никто не спрашивал, зачем он это сделал и для кого. Важна только буква закона. И таких, как он, здесь много.

Я стою у решетки и не могу отвести взгляд. Постепенно становится ясно, что все эти люди оказались здесь не за настоящие преступления, а за простые ошибки, за усталость, за бедность, за попытку хоть как-то выжить.

В памяти всплывает разговор с Дарианом во время обряда избрания, когда он говорил мне о трех мечах. Тогда это казалось красивым сравнением, уроком для хладницы, который нужно запомнить и повторить в нужный момент. Он говорил, что меч власти дает королю силу, меч закона — порядок, а меч совести удерживает их обоих в руках, чтобы ни власть, ни закон не становились жестокими.

Теперь я по-настоящему понимаю, о чем говорил Дариан. Закон режет больно, если рука того, кто держит его, не помнит о совести, а власть превращается в кувалду, если забыть, что за каждой ошибкой стоит живой человек.

— Все это, — говорит королева, не поднимая на меня глаз, — следствие правления Ровена. Он правил по закону, забывая о людях, забывая, что власть — это не только право наказывать, но и обязанность защищать. Здесь сидят не преступники, а те, кто просто не подошел под строгие правила, кто оказался не в том месте и не в то время, или просто не сумел понравиться.

— Король Ровен погиб месяц назад. Почему они до сих пор здесь? Почему их не отпустили, если его больше нет?

— Потому что смерть короля не отменяет его решений, — отвечает Лиора, складывая руки перед собой. — Законы продолжают действовать. Приказы остаются в силе. А списки заключенных никто не пересматривает просто так. Чтобы выпустить их, нужно признать, что Ровен ошибался. Нужно собрать Совет, пересмотреть дела, признать чрезмерную жестокость и вернуть людям свободу. А это значит признать, что весь порядок, на котором держался этот дворец, был треснутым.

Она останавливается у камеры с мальчишкой и смотрит на него сверху вниз без жалости, но и без равнодушия, словно видит в нем не одного ребенка, а всех тех, кто оказался здесь по той же причине.

— Но с Дарианом все изменится. Он другой. Если кто и способен изменить Веларрон и сделать так, чтобы здесь больше не сидели за пролитое молоко или за кусок хлеба, то это он. С ним Веларрон перестанет быть местом страха и станет домом для тех, кто здесь живет.

— Вы говорите о Дариане так, будто он единственный, кто может быть справедливым, — отвечаю я. — Но вы забываете, что справедливость — это не только мягкие слова и красивые поступки. Это еще и сила идти против старого порядка.

— Вот именно. И Дариан способен на это, — Лиора кивает. — Он умеет ломать систему не кулаком, а решением. Он понимает, что иногда нужно быть жестким, но никогда — жестоким.

Она делает паузу, позволяя словам осесть, и в этом молчании слышно, как где-то капает вода и тихо трещит факел.

— А теперь скажи мне честно, Элария, — она склоняет голову и смотрит прямо на меня. — Ты правда думаешь, что Адарис, получив корону, станет мягче?

Я не отвечаю.

— Он силен, — продолжает она, будто размышляет вслух. — Он смел, решителен и привык решать все напрямую. Он привык отвечать ударом на удар. И это делало его незаменимым, пока он был оружием.

Королева подходит ближе и останавливается у решетки, за которой сидит мальчишка, по-прежнему не поднимая головы.

— Но король — это не оружие, Элария. Король — это тот, кто умеет остановить удар, даже когда имеет право его нанести.

Глава 22

Серебряная тень

Я просыпаюсь от того, что в комнате непривычно тихо и пусто, и сначала кажется, что просто слишком рано — солнце еще не пробилось сквозь плотные шторы, воздух прохладный и неподвижный. Рука скользит по кровати, находит смятую простыню, холодную подушку, и этого