Твои валентинки - Анастасия Стер

остатки. Автоматизм. В тех ситуациях нельзя думать долго. И когда кто-то начинает задыхаться или кричать… – он делает короткий жест рукой, будто пытаясь отмахнуться от всплывающего в памяти образа, – мозг решает, что ты там же, где и раньше.

Тея сжимает пальцы, но остается спокойной. Он это чувствует и продолжает.

– Мне повезло вернуться, – говорит он тихо. – Но не все возвращается вместе с тобой. Часть остается… там. Лежит где-то, как забытая одежда на чужой перекладине. А часть – приходит обратно ночью. Или в такие моменты, как сегодня.

Он резко выдыхает, словно облегченный тем, что наконец рассказал о себе – хоть кому-то. Интересно, думает Тея впервые, а ему есть кому рассказать о проблемах? Или Алехандро в одиночестве борется со своими демонами?

Они есть у каждого. Но не каждый может справиться с ними самостоятельно – не каждый и обязан делать это самостоятельно.

– Иногда мне нужно выйти. Просто чтобы убедить себя, что я – не там, – продолжает говорить Алехандро, будто не видя перед собой даже Тею. – Что передо мной не руины и не песок под прицелом, а… – он поворачивает голову к Тее, – обычный дворик. Дерево. Вечер. И вы.

Она чувствует, как ее сердце тихо сжимается, но не от страха, а от какой-то глубокой, спокойной жалости и… нежности. Хотя, осаживает себя Тея, такой человек вызывает не жалость, а восхищение.

Она вспоминает слова отца, который любил повторять: «Не жалей солдат, вернувшихся с битв. Жалость – это когда ты смотришь на человека сверху вниз. А они заслуживают, чтобы на них смотрели вверх».

И вот сейчас, стоя напротив Алехандро, она впервые за долгое время чувствует эту фразу кожей.

Он говорит тихо, почти шепотом, так что слова будто падают между ними мягкими, тяжелыми каплями:

– Мне иногда кажется, что все это внутри никогда не исчезнет. Что я все еще… наполовину там.

Тея делает шаг ближе – небольшой, но заметный. Рискует.

– Но вы же здесь, – произносит она очень мягко. – Сейчас.

Прежде Тея утешала только отца. Тот тоже был военным и принимал решения, от которых зависела жизнь других людей. Он не рассказывал о времени, когда был простым офицером – Тея запомнила только, что отец побывал в нескольких горячих точках, прежде чем стал капитаном корпуса морской пехоты.

Сейчас она кладет ладонь на скрещенные руки Алехандро, впервые его касаясь. Даже не спрашивая разрешения – отца она никогда не спрашивала, научилась просто действовать, как подсказывает сердце, чтобы успокоить родного человека. Вот и теперь ее жест помогает. Алехандро чуть расслабляется, плечи опускаются ниже.

Он смотрит на Тею, словно проверяет, правда ли она так думает или просто пытается утешить. Но что ей врать и подстраиваться? В ее глазах – уверенность. Тихая, спокойная. Та, которая помогает вытащить человека с обрыва, не хватая, а подставляя ладонь.

Алехандро выдыхает чуть резче.

– Здесь… – повторяет он, будто примеряет слово на себя. – Да.

Он переводит взгляд на дерево во дворике, на оранжевую стену, на свет из окна кафе. Но через мгновение возвращает его к Тее.

– Может быть… вы – тоже часть этого «здесь», – тихо добавляет он, и в этих словах есть неуверенность, почти волнение, рожденное тем, что он непривычно открыт.

Тея чувствует, как тепло расправляет крылья у нее в груди.

– Я… не против, – отвечает она так же тихо, стараясь не спугнуть хрупкий момент.

Они стоят так, всего в двух шагах друг от друга. Тишина вокруг них не страшная, не тяжелая – наоборот, обволакивающая, мягкая, почти интимная.

– Спасибо, что рассказали, – тихо говорит она.

– Это странно, – он смотрит на нее внимательно, чуть настороженно, почти недоверчиво. – Говорить такое человеку, которого знаю всего… – он делает паузу, – недолго.

– Иногда люди понимают друг друга быстрее, чем время успевает пройти, – отвечает Тея. Потом морщится и добавляет: – Или, может, это судьба так странно распорядилась.

Она имеет в виду своего отца и свой опыт, но Алехандро, должно быть, слышит в ее словах намек и сам его принимает.

Бар «1810» – это четкие колонны, теплые лампы, мягкий свет, деревянные столы и полы. По стенам висят антикварные картины и старинные фотографии Керетаро, а легкая джазовая музыка наполняет воздух, не заглушая разговор. В боковых нишах стоят кожаные диваны, а барная стойка выложена темным деревом, за ней выставлены бутылки текилы, мескаля и других напитков: все говорит о том, что это бар с характером, местами почти как убежище.

Алехандро ведет Тею за деревянную дверь, и они проходят внутрь. Пахнет слегка копченым деревом, дольками лайма и сладким запахом агавы из коктейлей. Он заказывает два коктейля – нечто классическое, но с мексиканским оттенком:

– Para ella, una «Paloma». Para mí… un «Tequila sour», por favor.[30]

Когда Алехандро говорит по-испански, у него чуть меняется голос, становится мягче и глаже, что ли. Это неудивительно: испанский язык вообще довольно мягок, но слышать, как на нем говорит симпатичный тебе мужчина… Тея готова ударить себя по щекам, чтобы привести в чувство и не засматриваться на человека, которого знает от силы две недели. Надеясь, что Алехандро ничего не заметил, она делает вид, что изучает меню.

Они сидят за столиком в уголке – у окна, откуда видны блики фонарей на брусчатке улицы.

– Спасибо за приглашение, – говорит Тея, кладя руку на стол. – Мне приятно, что вы предложили это место.

– Я хотел, чтобы мы могли… – Алехандро на мгновение замолкает, вздыхает, растирая лоб, будто смущен, – поговорить спокойно, без суеты света и кофеен, – добавляет он. – Иногда мне кажется, что мне нужно пространство, где можно просто быть собой.

– Я думала, – кивает Тея, – вы для этого открыли кофейню.

Алехандро склоняет голову, потирает шею под воротником рубашки.

– Я думал, так оно и будет. Но на самом деле я там как… в убежище.

Он берет салфетку, разглаживает ее и добавляет, не глядя на Тею:

– Убежище – это не дом, señorita.

Тея кивает, снова чувствуя себя немножко болванкой.

– Да, понимаю, – она вдруг не знает, что добавить, открывает рот, и… ее вдруг прорывает: – Если это из-за Пабло, то вы его простите, он же не специально, и я просто, нам надо было вызвать…

Вся ее уверенность, которую она продемонстрировала у «Luz de Enero» днем, испаряется с чувством вины, накрывающим, точно электрическое одеяло с подогревом, которое в зимнюю мексиканскую ночь нужно примерно… никогда.

Алехандро поднимает глаза – медленно, будто выныривает из собственных мыслей, –