Злой дьявол - Сиенна Кросс

Женщине, возможно, под восемьдесят, но уши у нее как у летучей мыши.

— Есть, мэм, — отвечает Маттео, напускно серьезный, прежде чем поцеловать ее в щеку. Она хмыкает и делает вид, что ей это не нравится.

Наша комната в передней части коттеджа маленькая, квадратная и идеальная, окно приоткрыто под звук дождя, шагающего по полям. Когда дверь щелкает, тишина набухает. Маттео подходит ко мне, как прилив, возвращающийся домой.

— Привет, — ухмыляется он мне, будто мы не провели весь день в пределах досягаемости.

— Привет, — отвечаю я, будто не считала минуты до этого момента.

Он касается моей щеки, будто спрашивая разрешения, и когда я прижимаюсь к его ладони, вся борьба вытекает из нас обоих. Его губы встречаются с моими, мягкие и нежные, прежде чем его язык скользит внутрь. Поцелуй не из тех, что вырываются из штормов и страха. Это осторожная вещь, медленная, как мед. Сейчас он на вкус как чай и слово «навсегда».

Затем он подталкивает меня к кровати и держит за руку, прежде чем растянуть меня на ней. Он раздевает меня медленно, неторопливо, будто у нас впереди целая вечность. Порочная улыбка раздвигает его губы, когда этот горящий взгляд скользит по мне, обнаженной перед ним.

— Я хочу поклоняться тебе сегодня ночью, amore15.

Мое сердце пропускает удар при этом слове. Моя любовь. Он опускается на колени, руки сжимают мои бедра и раздвигают ноги. Огненный жар проносится по венам, когда он отодвигает мои трусики и опускает рот к моему пульсирующему центру, эти изумрудные глаза прикованы ко мне. Его язык скользит по моему клитору, и все мое тело вспыхивает, стон проскальзывает сквозь губы.

— М-м-м, — шепчет он против набухшего узелка нервов. Моя спина выгибается ему навстречу. — Ты на вкус как сладкие лимоны и солнечный свет, Кэт. — Он облизывает губы, смакуя меня. — Такой же, как я помнил, такой же, как дом.

Его язык скользит по моим влажным складкам, втягивая и покусывая, пока мир не сужается до него, до его рта, до этого момента.

— Маттео, — стону я, глаза зажмурены, жар нарастает, каждое движение его языка толкает меня все ближе к краю.

— Посмотри на меня, Кэт, — шепчет он у моей пульсирующей плоти.

Я заставляю глаза открыться и встретиться с его взглядом поверх рыжеватых кудряшек у моего лона. Глубина эмоций, бурлящих под драгоценной зеленью, перехватывает дыхание.

— Я здесь, amore. Это я. Отныне это всегда буду я. — Затем его язык продолжает свое щедрое служение, но его глаза не отрываются от моих. Каждое сокрушительное движение — обещание, клятва.

— Я сейчас кончу... — хриплю я вскоре, тянусь к его волосам, зарывая пальцы в мягкие волны.

— Кончи для меня, Кэт, только для меня, amore. — Вибрация его языка о мою чувствительную кожу отправляет меня через край. Сырое наслаждение проносится по каждому дюйму моего существа, все мое тело дрожит от удовольствия. Он пережидает каждую дрожь, горячий рот вытягивает захватывающие дух отголоски.

Я невесома, задыхаюсь и улыбаюсь, будто никогда не забывала, каково это.

Он взбирается на меня, его одежда уже сброшена, а на красивом лице — порочная усмешка.

— Я мог бы пировать твоей киской, Кэт, всю жизнь и никогда не насытиться.

Тепло заливает мои щеки, и я шлепаю его по плечу. Затем его рот снова на моем. Нет больше лихорадочных краев, только терпеливые руки и маленькие звуки, когда кончики пальцев заново исследуют старую местность. Он поднимает меня выше на кровать и обхватывает мое колено, мое бедро, его рот выписывает преданность, которую я не знаю, как принять, не дрожа.

— Я люблю тебя, — шепчет он в мою кожу, тихая литания, путешествуя по моему плечу, по горлу, к центру моей груди, где живет цветок. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Он целует имя Ливии, как клятву.

Я запускаю пальцы в его волосы и тяну вверх, пока наши лбы не соприкасаются. Было бы так легко отшутиться, поставить сталь там, где должна быть мягкость, но я не делаю этого. Не сегодня.

— Я тоже люблю тебя, — шепчу я, и это одновременно капитуляция и возвращение домой. Его глаза вспыхивают, зеленый становится светящимся, и что-то во мне расслабляется, что было сжато с тех пор, как мне было восемнадцать и я была глупа.

Он поклоняется мне, будто учит молитву своим ртом. Это нежно и сокрушительно. Он замедляется, когда мое дыхание сбивается, он улыбается в поцелуй, когда я тяну его ближе, и его ладонь находит мою над головой и переплетает наши пальцы, как обещание.

Его член тяжело лежит на моем бедре, и я почти чувствую желание, бушующее в нем. И все же он двигается медленно, смакуя каждый момент. Потребность начинает снова нарастать, скапливаясь горячо и влажно между ног.

— Маттео, — шепчу я ему в губы. — Я хочу тебя внутри.

— Тогда кто я такой, чтобы отказывать тебе? — Он усмехается и устраивает бедра между моими. Как всегда, мы легко подходим друг другу.

Когда он наконец скользит в меня, это облегчение, похожее на освобождение. В этом нет жестокости, нет извинений. Просто мы. Мы движемся вместе неторопливо, старый ритм смягчен новой правдой. Он держит мой взгляд, и я позволяю, потому что нет места, где я предпочла бы быть найденной.

Мы движемся вместе, каждый толчок толкает меня к той неуловимой высоте. Он помогает мне найти ее снова и снова. Когда мы оба удовлетворены и парим на остаточных ощущениях, он прижимает меня к себе, будто я могу уплыть. Мое ухо находит его сердцебиение, ровное и ошеломленное. Дождь притихает у окна.

Его голос хрипловат по краям, когда он наконец говорит.

— Я хочу этого на всю оставшуюся жизнь. — Это почти застенчиво, что снова разбивает меня. — Нас. Ливию. Дом, в окнах которого нет решеток, если не считать загоны для коз. Манхэттен, если ты захочешь, настоящую семью при свете дня. Или... — Он замолкает, потому что, должно быть, почувствовал, как я напряглась.

Я поворачиваю его подбородок, чтобы он увидел мое лицо, когда я отвечу.

— Мне нравится, что ты хочешь этого для нас. — Правда теплая и тяжелая во рту. — И, может быть, однажды я соглашусь. Но мне нужно время, Маттео. Ливии нужно время. Я прятала ее, чтобы оградить от нашего мира. Я не могу втащить ее в другую опасность только потому, что мое сердце жадное. Я должна убедиться, что жизнь, которую мы выберем, не потребует от нее платы.

— Тогда я откажусь от всего. От всего. Мы