Злодейка против попаданки - Екатерина Вострова

Только когда всё закончилось, когда я откинулся, тяжело дыша, и увидел кровь на своей рубашке — той самой, что в последний момент сунул под неё.

Она была девственницей.

У меня до неё тоже никого не было, но для девушек первый раз важнее. Она заслуживала свечей, цветов, романтики. Не грубого секса в клубной ложе, когда я едва соображал от желания.

Что со мной было? Я помнил, как пил воду из бутылки. Но жар… этот проклятый жар, который не проходил весь вечер, желание, которое затмевало разум, они были слишком странными. Но тогда я не мог думать об этом.

Эвелин лежала рядом, растрёпанная, уставшая, прекрасная. Одного раза оказалось недостаточно, мне было мало. Я хотел её снова, хотел притянуть ближе, убедиться, что она здесь, что она не исчезнет, что это не был один-единственный миг, вырванный у реальности. Усилием воли я заставил себя остановиться.

Откинулся назад, увеличивая расстояние между нами, и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть контроль над собственным телом и разумом. Я закрыл глаза, медленно собирая себя по кускам. Желание не исчезло, оно затаилось внутри, живое, острое, опасное, но я больше не позволял ему управлять мной.

Не хотел отпускать. Каждая клетка кричала: удержи, запри, не дай уйти. Но Вейлы ждали. Я вызвал служебную машину. Проводил Эвелин до чёрного хода, подальше от камер и свидетелей, держал за руку, пока она не села в машину.

Когда я вернулся в ложу, рубашка с небольшим кровавым пятнышком всё ещё лежала там, где я её оставил. Я взял её, прижал к груди и опустился рядом, собираясь посидеть всего мгновение, но тело предало меня, и сон накрыл мгновенно, тяжёлый и глубокий, как падение.

Сквозь вязкую дрему в голове снова и снова всплывало одно и то же, навязчивое и сладкое: «Моя Эвелин. Только моя».

* * *

Когда я проснулся утром, голова раскалывалась. Рот был сухим, будто я пил всю ночь, хотя алкоголя не было. Не сразу сообразил, где я и что произошло.

Я не должен был спать вообще. План был другим, чётким, выверенным: дождаться момента, когда Люциан останется с Лили, получить какой-то компромат.

Я сел, машинально сжимая что-то в руках, и лишь через несколько секунд понял, что это форменная рубашка официанта. Не сразу дошло, почему она у меня в руках, когда память услужливо подсунула обрывки.

Прошлая ночь вспыхнула короткими фрагментами.

Я поднял бутылку, стоявшую рядом, осмотрел её. Обычная этикетка, ничего примечательного. И всё же ощущение неправильности не отпускало. Вчера Лили упрямо требовала вернуть ей воду, которую хотели конфисковать. Мог ли я перепутать бутылки? Отдать ей другую, а ту, что предназначалась Люциану, выпить сам?

По спине пробежал холодок. Туда явно было что-то добавлено. Это объясняло всё: жар, потерю контроля, то, как я сорвался, не сумев остановиться.

Я выругался сквозь зубы и поднялся. Разбираться в чувствах буду потом, а сейчас нужны факты.

Первым делом я направился в комнату службы безопасности. Обычно в клиентских ложах не было видеонаблюдения, и именно это обеспечивало клубу безупречную репутацию. Но вчера я сделал исключение. В той ложе, где был я, и в той, где находился Люциан, камеры были установлены временно и без официальных отметок.

Если всплывёт информация, что клуб записывает происходящее в ложах, будет катастрофа. Но у меня не было выбора.

Записи оказались куда тяжелее, чем я ожидал. Лили и Люциан что-то замышляли против Эвелин, в этом сомнений не было. Большую часть их разговора разобрать не удалось: Лили говорила слишком тихо, почти всё время вполголоса, наклоняясь к нему так близко, что датчики теряли звук. Она нарочно искала эту близость, а Люциан был слишком ошарашен услышанным, чтобы отстраниться. И я мог его понять.

— Эвелин Вейл — не настоящая дочь семьи Вейлов. — это я услышал отчётливо.

Вторая запись добила окончательно. Мы действительно переспали с Эвелин. Камеры зафиксировали всё, но перед этим я дал ей обещание рассказать правду о клубе.

Я едва не застонал. Рассказать Эвелин правду… С одной стороны, между нами, не будет тайн. С другой, а если она не примет меня? Если захочет уйти? Если правда о клубе станет тем, чем она попытается удерживать меня на расстоянии, шантажируя одним лишь фактом, что знает слишком много?

Записи закончились, а ответа у меня так и не появилось.

Я прокрутил запись несколько раз. Не мог оторваться. Тело реагировало предательски, остро, но возбуждение не приносило удовольствия, лишь усиливало тянущую боль. Я смотрел на неё, на то, как она выглядит рядом со мной, как доверчиво подаётся навстречу, как кожа ловит свет.

Каждый кадр отзывался захватывающим чувством обладания, это было доказательство реальности произошедшего, что она была со мной. И именно поэтому запись была слишком опасной. Она была оружием, которое в любой момент может выстрелить не туда. Любая утечка, любой сбой и репутация Эвелин будет уничтожена, а этого я не мог допустить.

Я задержал палец над клавишей дольше, чем следовало, затем всё-таки нажал. Я проследил, чтобы файл исчез окончательно, не оставив даже цифровой тени.

Но рубашку я не выбросил, сложил бережно, чтобы убрать туда, где никто не станет искать.

«Я твой, а ты теперь моя» — сказал я ей, и это была правда.

Эвелин не уйдёт, я не позволю этому случиться, я уберу всё, что может её оттолкнуть, всё, что может увести, всё, что встанет между нами.

Она моя.

* * *

Действовать я начал сразу. В тот же день я передал задачу в Raven Systems. Меня интересовало всё, что можно было нарыть о происхождении Эвелин Вейл: документы, цепочки платежей, медицинские архивы, закрытые агентства, посредники по усыновлениям. Если она действительно была приёмным ребёнком, что-то должно было на это указать. Такие вещи не исчезают бесследно, их лишь прячут глубже.

Заодно я забрал весь массив, который отдел уже успел собрать на Лили Адамс: школьные и университетские характеристики, отчёты психологов, финансовые хвосты и движение средств, медицинские справки, записи из социальных сетей и многое, многое другое.

Я листал файлы до трёх ночи, пока глаза не начали слезиться от света экрана. В её биографии не нашлось ни одного следа, который объяснял бы такую осведомлённость. До Ауруса она не пересекалась с академией даже по касательной. Она не могла знать ни меня, ни Вейлов, ни чего-либо связанного с тем, о чем она говорила.

И всё же она откуда-то все знала. Это не давало мне