Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

У ворот их ждали лошади — гнедой жеребец герцога и белая кобыла Льюиса. Они сели в сёдла и двинулись вниз по дороге, к замку.

Волькенфельс открылся им с холма — серые башни, устремлённые в небо, стены, которые помнили и осаду, и победу, и те дни, когда здесь всё начиналось. Солнце золотило шпили, и ветер нёс от стен запах дыма и свежего хлеба.

— Смотри, — сказал Льюис, указывая на восточную башню. — Стекло починили. Йозеф обещал ещё в прошлом году, но всё руки не доходили.

— Арно говорил, что без света ростки не выживут, — ответил герцог. — Пришлось поторопить.

Льюис усмехнулся — впервые за сегодня.

— Ты всегда умел убеждать.

Они въехали в ворота, и двор встретил их привычным шумом. Кто-то рубил дрова, кто-то таскал воду, из кузницы доносился звон металла. Всё было, как всегда. И всё было иначе.

Герцог спешился, передал поводья конюху и замер, глядя на крыльцо.

Льюис встал рядом.

— Идёшь? — спросил он.

— Иду, — ответил герцог.

Они поднялись по ступеням и скрылись в сумраке замка.

Дверь закрылась за ними, и двор снова зажил своей обычной жизнью. Только ветер всё так же шелестел листвой, принося запах осени и чего-то ещё — тёплого, домашнего, почти забытого.

В окнах зажглись огни. А на кухне, в свете масляных ламп, кто-то раскатывал тесто, напевая тихую, давнюю мелодию.

Но этого никто не видел.

Только ветер знал.

Глава 59 Дом

Глава 59 Дом

Лоренц и Льюис вошли в замок, и сразу, не сговариваясь, свернули к кухне. Оттуда, из-за тяжёлой дубовой двери, доносился звонкий детский смех — тот самый смех, который заставлял стены Волькенфельса забыть о войне, осаде и крови.

Льюис усмехнулся, толкнул дверь.

— Ну, кто тут безобразничает?

Кухня встретила их теплом, запахом свежего теста и мукой, которая, кажется, была везде — на столе, на полу, на лицах. За длинным деревянным столом, уставившись на огромную кадку с тестом, стояли двое.

Девочка, лет пяти, светловолосая, с серьёзными серыми глазами, которые она унаследовала от матери, аккуратно защипывала края пельменя. Рядом с ней, весь в муке с головы до пят, возился мальчик — тёмный, как отец, с такими же упрямыми бровями и непослушной чёлкой. Он смотрел на своё творение, явно недовольный результатом.

— Не так, — сказала девочка тоном, не терпящим возражений. — Надо вот так, видишь? Пальчиками, аккуратно.

— А я хочу так, — буркнул мальчик, лепя кривой, расползающийся пельмень.

— Тогда он развалится.

— А я хочу, чтобы развалился!

Он показал язык сестре и тут же, краем глаза заметив вошедших, замер. Девочка тоже обернулась. На секунду на кухне стало тихо. А потом дети закричали в два голоса:

— Папа!

Герцог не успел сделать и шага — они уже летели к нему, оба сразу, перебивая друг друга, толкаясь, смеясь.

— Мы тут пельмени делали!

— А у меня получился самый большой!

— А я маме помогала!

— А я муку рассыпал!

Герцог опустился на колено — и оба тут же повисли на нём, обхватив за шею. Он поднялся, держа их на руках, и на его лице, обычно таком суровом, появилось выражение, которое Льюис называл «оттепелью».

— Осторожно, ваша светлость, — сказал Льюис, притворно вздыхая. — Старый уже, спину сорвёте.

— Сам ты старый, — буркнул герцог, но детей не выпустил. — Как вы тут без нас?

— Хорошо! — закричал мальчик. — Мама разрешила нам самим лепить!

— А у меня получилось лучше, чем у Карла! — добавила девочка с гордостью.

— Неправда!

— Правда!

— Дети, — раздался голос от стола, и спор тут же стих.

Эмили стояла, вытирая руки о фартук. Она была вся в муке — мука белела на щеке, на носу, в волосах. Но улыбалась так, что в кухне стало светлее.

Герцог поставил детей на пол и шагнул к ней.

Она подошла первая, обняла его, прижалась щекой к груди.

— Как съездили? — спросила она тихо.

Он обнял её в ответ, чувствуя знакомый запах муки, теста и чего-то ещё — того, что всегда было только у неё.

— Убедился, что прошлое осталось в прошлом, — сказал он.

Она подняла голову, заглянула ему в глаза. В её взгляде не было вопроса — только тепло.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда идите мыть руки. Пельмени скоро будут готовы.

Она поцеловала его — быстро, но так, что Льюис отвернулся, притворно кашлянув.

— Я сейчас, — сказал герцог, не отпуская её.

— Я здесь, — ответила она. — Я всегда здесь.

Внизу, у её ног, уже снова спорили дети.

— Папа, смотри, какой я слепил! — кричал мальчик, показывая кривой, расползающийся пельмень.

— А мой лучше! — не уступала девочка.

— А вот и нет!

— А вот и да!

— Хватит спорить, — сказал герцог, отпуская Эмили и опускаясь на корточки перед детьми. — Покажите, что у вас получилось.

Он рассматривал пельмени с таким видом, будто перед ним были сокровища. Мальчик гордо выпрямился, девочка поправила передник, и оба ждали вердикт.

— Хорошо, — сказал герцог. — Но я сделаю лучше.

— Нечестно! — закричали дети хором.

Льюис, наблюдавший за этой сценой из угла, покачал головой.

— Я говорил тебе, Лоренц, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только тепло. — Дом — это где тебя ждут. Ты наконец нашёл его.

Герцог поднял голову. Посмотрел на Льюиса, на детей, которые уже тянули его к столу, на Эмили, которая, сняв с плиты кастрюлю, обернулась и улыбнулась ему.

— Я нашёл его в тебе, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

Эмили ничего не ответила. Только улыбнулась шире и жестом позвала его к столу.

— Идите уже, — сказала она. — А то остынет.

Герцог поднялся, взял за руки детей, и они все вместе подошли к столу. Марфа, до этого момента стоявшая в углу и вытиравшая слёзы передником, подала тарелки.

— Ну что, — сказала она, голосом чуть дрожащим. — Будем есть или так и стоять?

— Будем, — ответил герцог, садясь на лавку. — И вы садитесь. Все.

Он посмотрел на Эмили, которая села напротив, на детей, которые уже тянулись к пельменям, на Льюиса,