Черные галстуки и невинная ложь - Кэт Синглтон

к моему огромному разочарованию, больше там не было. Мне было очень грустно. Я хотела узнать о нем все. Почему он был один? Кому цветы? Я начала создавать для него новую жизнь в голове. Жизнь, в которой он сидел не один. В моих фантазиях рядом сидела женщина с цветами в руках.

Я так грустила, что не сразу заметила табличку на скамейке. Я наклонилась и прочитала имя и посвящение. А потом еще раз и еще раз. Эта скамейка была поставлена в память женщине. Я прочитала в интернете о ней все, что нашла.

Тот мужчина был ее мужем. Они были в браке пятнадцать лет, когда она вдруг погибла в автокатастрофе. Потом он узнал, что она была беременна их первенцем, которого они пытались зачать много лет. Он когда-то был миллиардером, наследником фирмы мобильной связи, а после аварии продал свои акции брату. Он все еще состоял в правлении, но работать больше не хотел. Он так и не женился. Каждую неделю по воскресеньям он покупал цветы и приходил на скамейку, потому что воскресенья были ее любимым днем недели. У нее всегда были в доме свежие цветы.

Я скорбела по его жене, хотя мы были незнакомцами.

Тогда я неделю не разговаривала с Эммой и Винни, рисовала эту работу. На одной ее стороне сидит мужчина с цветами – он выполнен карандашом. На второй – красками нарисована его жена.

Я представила этому мужчине другую жизнь – с женой и ребенком – версию, в котором мир не был столь жесток.

Скамейка начиналась на черно-белой стороне, а заканчивалась на цветной. На первой половинке он читал газету в одиночестве, а на второй, цветной, рядом сидела жена с букетом в руках. Они оба смотрела на внуков, играющих под ногами.

Кэмден сказал, что ему очень нравится. Он долго меня расспрашивал про этого мужчину, про мой концепт «новой» жизни для незнакомцев. Так мы начали обсуждать мое творчество. Мой метод – увидеть кого-то, совершенно незнакомого, представить его жизнь вне кратного момента нашей встречи.

Кэмден сказал, что когда-нибудь он хотел бы построить на этом концепте целую выставку.

Я до сих пор не верю.

Настолько тону в восторге, что захожу домой и почти зову Бэка, а потом только вспоминаю, что я здесь одна. Так тихо. Ноги сами несут меня в нашу с Бэком спальню. Хочу провести здесь хотя бы пару минут. Проверить, остался ли его запах, даже зная, что клининг уже приходил.

Я почти захожу в комнату, как вдруг замечаю рядом чуть приоткрытую дверь. В эту комнату я ни разу не заходила. Бэк как-то сказал, что там его старый кабинет, поэтому она меня и не интересовала. Но сейчас его здесь нет, мне любопытно, почему он его больше не использует. Видимо, горничные заходили прибраться и не закрыли дверь полностью.

Не могу удержаться. Любопытство берет верх, я толкаю пальцами деревянную дверь. Делаю опасливый шаг внутрь.

Увиденное припечатывает ноги к полу.

Это не кабинет. Не просто кабинет. Это студия.

Художественная студия.

– Боже мой, – восхищенно шепчу я и захожу. Глаза не знают, за что цепляться. Я любуюсь комнатой. Интересно, как давно она стала студией мечты для любого художника? И зачем Бэку такое профессиональное помещение, если он вообще не рисует?

Здесь одно только освещение вызывает полный восторг. Всю заднюю стену занимают огромные, просто идеальные окна. Напротив стоит чертежный столик – в лучшем месте, где на него падает прямой солнечный свет, при этом сидящий не заслонял бы его от работы. Как на улице, только в доме.

– Что все это значит? – шепчу я под нос, осматривая комнату – само совершенство. Я не знала, что в квартире есть такое! И как долго комната вообще выглядит вот так? Неужели у Бэка все это время была припрятана целая студия? Почему он мне не говорил?

У одной из стен стоит полка выше меня ростом, заставленная художественными принадлежностями. Я вижу свои любимые бренды, бренды, которые я никогда не покупала, потому что они слишком дорогие. О которых я могла лишь мечтать.

Студия идеальна. Мечта. И я не знаю, зачем она ему и почему он ничего мне не говорил.

Я уже почти готова сломаться и позвонить ему, как кое-что ловит мое внимание.

На одной из стен висит рамка. Больше ничего на стенах нет, и эта маленькая картинка в сравнении с огромным пространством пустых стен будто висит не на своем месте.

Я поспешно подхожу рассмотреть ее поближе. Затаив дыхание, я понимаю, что висит на стенке.

Картина Бэка. Та самая. Которую я нарисовала на пляже два года назад.

Не найдя ее утром перед отъездом из Хэмптонс, я очень расстроилась, но признаться Картеру не могла. Не знала, как объяснить ему, что потеряла портрет его брата. Пришлось забыть и оставить.

Но забыть не получилось.

Он все это время был у Бэка. Он украл его и повесил в своей квартире.

Я перевожу взгляд с рамки на комнату, и пазл сам складывается в голове. Я понимаю, что сначала Бэк и правда врал мне, но я верю каждому слову, сказанному после вечеринки.

Он придумал все это, не чтобы отомстить Картеру.

Душа знает, что Бэк меня любит. Это осознание впитывается в тело, в сердце, в меня всю. Я так жалею, что сомневалась в нем, сомневалась в нас. Наша любовь прекрасна. Она больше всего того, что напридумывал Картер. Надо было доверять Бэку. Он врал, и я имею право злиться. Но он был готов на все ради любви. Ради меня.

Я смотрю на свой рисунок. Он будто оживает и глядит на меня в ответ. Я будто вижу его заново. Бэк смотрит на меня. Воспоминания возвращают меня в ту ночь, к тому, что, по словам Бэка, он тогда ко мне чувствовал.

Теперь все становится ясно.

Я вспоминаю его жаркий взгляд. Его томные прикосновения. Он дал мне все знаки, я просто их проглядела.

Бэк придумал очень необычный способ завоевать меня, но каждая ложь, каждый заговор привели нас к любви. Я перевожу взгляд со своей картины на чертежный столик. Делаю шаг к нему и провожу пальцами по знакомой кружке, в которой стоят карандаши.

Улыбаясь, я провожу по витиеватым буквам «Привет из Хэмптонс!». Где-то в моей квартире в Лос-Анджелесе в шкафчике еще спрятан рисунок этой кружки. Поверить не могу, что Бэк хранил ее так долго.

Поверить не могу, что он все это время меня любил.

Он