Остров порока и теней - Кери Лейк

Когда он возвращается, я вижу белую рукоять ножа, который мне дал Расс, и отблеск стали в тусклом свете луны.

Извиваясь и дёргаясь, я отчаянно пытаюсь вырваться.

Кора врезается в позвоночник. Ветка качается подо мной, но она слишком толстая и прочная, чтобы сломаться.

Тьерри смотрит на меня сверху вниз, облизывая губы.

И по выражению его глаз я прекрасно понимаю, какие мысли сейчас крутятся у него в голове.

— Кто, блядь, дал тебе эту фотографию?

— Я не скажу тебе ни хрена.

Слова дрожат на рваном, сбитом дыхании.

— Так что, если собираешься вспороть меня, просто сделай это уже.

— Тшшш. Расслабься, moiselle. Я не собираюсь вспарывать тебя. И уж точно, блядь, не собираюсь заканчивать это быстро.

Оседлав ветку, он нависает надо мной.

Я напрягаю живот, пытаясь подтянуть ноги достаточно высоко, чтобы ударить его, но на этот раз он без труда раздвигает их.

— Ты всё равно заговоришь. Видишь ли, пытки — своего рода моя специализация.

Он разрезает бретель моей майки, и та соскальзывает с плеча.

Сквозь пелену слёз я наблюдаю, как он проводит пальцем вдоль моей ключицы и спускает ткань ниже, обнажая бюстгальтер.

Ярость внутри меня сменяется смирением.

— Делай, что должен. Я не скажу ни слова.

— Скажешь. Обещаю.

Смочив большой палец языком, он начинает медленно, лениво выводить круги поверх тонкой кружевной преграды, и это ощущение стягивает низ живота, заставляя мой слишком чувствительный сосок затвердеть.

Моё грёбаное предательское тело едва ли не умоляет его продолжать.

— Приятно, правда? Настолько приятно, что, готов поспорить, ты бы кончила только от этого.

— Даже близко нет, — отвечаю я, проглатывая ложь.

Его тёмный смешок лишь сильнее разжигает моё унижение.

— Я знаю лучше. К твоему сожалению, я не славлюсь мягким обращением со своей добычей.

Одним движением пальцев он расстёгивает застёжку, и грудь выскальзывает ему в грубую ладонь.

Одним движением большого пальца он отпускает её, поднимая вместо этого нож.

— Скажи, каков твой болевой порог?

Холодное остриё касается груди, и я извиваюсь, пока он почти невесомо ведёт лезвием по коже.

Лишь слабая царапина скользит по изгибу груди, а когда он касается соска, щекочущий импульс ударяет прямо в низ живота. Я судорожно выдыхаю, утыкаясь лицом в руку, и сильнее стискиваю пальцами кожаный ремень, удерживающий меня.

Ты можешь мне доверять. Они не понимают тебя так, как я, малышка. Расслабься.

— Скажи мне, кто на этой фотографии, chère.

Несмотря на его пугающее спокойствие, гораздо более собранное, чем раньше, в голосе всё ещё звучит жёсткая, непреклонная сталь.

Что-то отстранённо обаятельное, но с зловещим подтекстом.

Пока разум утягивает меня в нежеланные воспоминания, Тьерри продолжает удерживать меня в реальности.

— Нет, — выдыхаю я, пытаясь игнорировать покалывание под кожей, пока он играет с моей грудью.

К моему облегчению, он ведёт нож ниже, и, услышав треск ткани, я осмеливаюсь взглянуть вниз.

Он разрезает майку.

Вдоль. Посередине. Обнажая живот.

О, Боже.

Я пытаюсь представить, каково это — лезвие в животе. Я даже не помню, как ощущался удар в челюсть.

— Ты знала женщину на той фотографии?

Холодная сталь танцует вокруг пупка, медленно прокладывая путь к пуговице шорт.

— Скажи мне.

— Нет.

Когда ткань снизу дёргается, слеза скатывается по виску. Шорты сползают вниз, натягиваясь на разведённых бёдрах. Прохладный летний воздух касается обнажённой кожи, пока ткань впивается в плоть.

Холодная тупая поверхность — это рукоять ножа, которую он проводит вдоль моего открытого шва.

— Пожалуйста. Тьерри.

— Скажи мне то, что я хочу знать, и всё закончится прямо сейчас.

Вверх и вниз.

Медленными, осторожными движениями он проводит гладкой рукоятью. Что-то скручивается внутри живота. Но это не тошнота.

Что-то порочное. Опьяняющее. Пульсирующее.

Бёдра дёргаются, когда он ведёт рукоять ниже, описывая круги у входа.

Скользящее движение становится молчаливым, унизительным признанием предательства моего собственного тела.

— Такая мокрая.

Глубокий тембр его голоса у моего уха заставляет меня ещё сильнее спрятать лицо в сгибе руки.

— Тебе нравится эта пытка?

— Пошёл ты.

Смущающая правда в том, что мне нравится отвлечение.

То, как его действия каким-то образом гасят панику внутри, превращая страх во что-то незнакомое.

Во что-то желанное.

Что само по себе ощущается почти освобождающе.

Сильно.

С каждым прикосновением лезвия я всё дальше от чёрной бездны, готовой поглотить меня, и всё ближе к реальности настоящего момента.

Он снова ведёт рукоять вверх по шву и прижимает два пальца к моим мягким губам, раздвигая их, открывая меня ночи.

— Скажи мне остановиться, chaton, и я остановлюсь.

Раскаяние в его голосе звучит почти как мольба. Слова мужчины, разрываемого собственной совестью.

Я не могу.

О, Боже, я не могу.

И, должно быть, я больна, раз позволяю этому происходить. Настолько сломана внутри, что он вполне может просто добить меня.

Давление у входа — это округлая рукоять, угрожающая проникнуть внутрь. Маленькие пульсации умоляют её войти.

— Скажи мне, где ты взяла эту фотографию, Селеста. Мне нужно знать.

Из меня вырывается мучительный звук, и я выгибаюсь, грудь подаётся вверх. Часть меня хочет рассмеяться от абсурдности происходящего.

Мой мучитель теряет свою жёсткость, пытаясь терзать меня, в то время как вся власть остаётся у меня — через моё собственное наслаждение.

Это самое ошеломляющее чувство, которое я когда-либо испытывала в жизни.

Я растворяюсь в нём, двигая бёдрами в дразнящем ритме, что вызывает новую волну возбуждения, делая скольжение ещё более гладким.

— Чёрт, — слышу я его приглушённый голос.

Я открываю глаза. И вижу, что теперь им овладело нечто другое. Не менее тёмное.

Но с проблеском того, чего я не видела в этом мужчине с самого момента своего появления здесь.

Он теряет самообладание.

Облизнув губы, я тихо стону и извиваюсь ровно настолько, чтобы кора не разодрала кожу.

— Сделай это, — шепчу я в ответ. — Я хочу, чтобы ты это сделал.

Его бровь едва заметно дёргается, и, клянусь, зрачки у него полностью расширены, насколько я могу видеть.

Давление у входа сменяется самым кончиком рукояти. Я шире развожу ноги, чувствуя, как ткань шорт и трусиков впивается в кожу.

Он толкает её глубже внутрь меня, и у меня вырывается новый всхлип.

Глубже.

Глубже.

Так глубоко, что я наконец вскрикиваю и запрокидываю голову.

Вперёд-назад, он вгоняет рукоять ножа внутрь, а рельефная резьба на ней