Ее душа - Харли Лару

Присутствие Обитателя Глубин вызывало тошноту и вместе с тем наполняло таким блаженством, что перехватывало дыхание.

Сквозь хаос света и тьмы, сквозь сменяющиеся цвета я различила лицо: похожее на человеческое, но бледное, как утренний туман. Множество глаз медленно открывались и закрывались.

Он заговорил снова:

– Сто лет назад я оставил троим из вас жизнь, чтобы они разнесли мое слово по миру и подготовили к моему возвращению. Настал час получить жизнь обратно. Дело сделано. Клятва исполнена. Посмотри на меня, дочь смертных.

Чем дольше я смотрела с острой болью в груди, тем отчетливее видела лицо напротив: будто высеченное из мрамора рукой великого мастера, или написанное кистью самого Микеланджело, или порожденное бездушным компьютерным алгоритмом. Прекрасное до ужаса. Величественное до потери воли.

Под этим взглядом хотелось рассыпаться в пыль.

– Я ждал тебя, Рэйлин Лоусон. Звал, даже когда ты была далеко. И ты вернулась ко мне, как и было предначертано.

Я медленно, через силу, покачала головой и выдохнула:

– Нет… Я не твоя. Не дождешься.

Его совершенство дрогнуло. За красотой проступила серая склизкая кожа и колыхающиеся щупальца, покрытые множеством белесых моргающих глаз. Пахнуло дохлой рыбой и морской водой.

Божество улыбнулось, обнажив идеальные зубы. На миг, словно вспышкой, они стали кривыми и острыми, как у глубоководной твари. Потом все исчезло – и страх тоже, будто внутри меня щелкнули выключателем и я забыла, что значит бояться.

– Не страшись своей судьбы. – Его голос грохотом разнесся по пещере, пробирая до костей. – Ты всегда была моей. Всегда должна была вернуться. Это место звало тебя. Ты пришла добровольно.

Раздался новый рокочущий звук, мрачней и гуще прежнего. По спине у меня поползли мурашки.

Божество смеялось.

– Ты пришла сама. Оставила родной дом и пошла вслед за голосом из снов. Даже здесь, во мраке, выбрала путь, который привел тебя ко мне.

Я пришла не добровольно, но когда он заговорил снова, слова захлебнулись в груди, даже не родившись. Он протянул ко мне руку. Я хотела отпрянуть, закричать, ударить… но не смогла.

Его пальцы коснулись моего лица, и все же это не было прикосновением плоти. Они казались холодными, толстыми, склизкими. Кожа на щеке тут же онемела.

Он приложил ладонь к моему лбу – и внутри что-то треснуло, будто череп раскололся надвое, как куриное яйцо. Хлынули воспоминания: острые, яркие, до боли реалистичные.

Я снова стала маленькой: бегала босиком между деревьями, перелезала через упавшие бревна, взбиралась на мшистые пни. Голос звал меня, но я думала, это шалят феи, которые играют со мной в прятки. Я долго искала их, потом в какой-то момент замерла, опустилась на колени и прижала ухо к земле. Голос шел из самых ее глубин. Я начала копать, не понимая, что делаю, словно могла достать его своими детскими ручонками.

Картинка исчезла. Я оказалась в другом месте и в другое время.

Над Калифорнией полыхал ярко-розовый, почти кровавый закат. Океан отражал горящее небо. Я сидела на краю пирса, болтая ногами, смотрела вниз на пенистые волны, бившиеся о сваи, и представляла, как погружаюсь в темные глубины, где все станет тихо. Внутри сознания жило чувство, будто я забыла сделать нечто важное – но как ни пыталась, не могла вспомнить, что именно. Это ощущение терзало меня, не давая покоя. Может, под водой станет легче? Может, там этот зов наконец стихнет?

Голова словно взорвалась. Боль была такой, что я задергалась и закричала. В разум один за другим ломились новые образы.

Вот родители обсуждают переезд в Испанию. Отец поворачивается ко мне и спрашивает:

– Ну что, деточка, ты с нами?

В эту секунду я понимаю, что должна вернуться в Абелум. В город, звавший меня с детства. Туда, где шептались деревья, где капал дождь и жили мои призраки. Может, там я наконец найду себя. Может, вспомню то, что так долго было забыто.

Колени подкосились, и я рухнула на ледяные камни. Разрыдалась, роняя слезы в лужицы воды у его ног. Было невыносимо больно… и в то же время радостно. Меня охватывал ужас – глубокий, всепоглощающий, и хотелось одного: умереть.

Теперь все обрело смысл. Я была рождена для этого места: для этих стен и этой ночи. Каждый мой шаг, каждое решение привели меня сюда. Даже когда я пыталась бежать, на самом деле шла навстречу своей участи.

Мной руководил не инстинкт самосохранения. Это Обитатель Глубин вел меня сюда, в подземелье, во тьму, к своим ногам.

– Вот видишь, дитя? – сказал он. – Твоя душа принадлежит мне. Она будет связана вечными муками с теми, кто пришел раньше: с Маркусом Кайнсом и Викторией Хэдли. Теперь настал твой черед, Рэйлин Лоусон. Обряд жертвоприношения завершен. Я покину это место, и мир почувствует всю мою силу. Ты будешь рядом. Разделишь агонию, боль и праведный страх человечества. Ибо таково предназначение избранных – вечно терпеть муки, которые и есть истинная благодать. Боль – это прекрасно. В ней – высшая цель твоей души.

Я подняла голову и сквозь пелену слез взглянула ему в лицо.

– Я… умру?

– Нет, – ответил он. – Твоя плоть истлеет, ее съедят мои слуги. Но ты останешься со мной навечно, не зная ни отдыха, ни утешения. Только чистейшую святую муку.

Позади него, в тени, ждали Эльды. От них веяло мертвенным смрадом. Они смотрели на меня голодными глазами, и с острых клыков стекали нити вязкой слюны. Нож достать я уже не успею – они набросятся всей стаей. Я буду умирать долго и мучительно, ощущая, как меня рвут на части, а душа отделяется от тела.

Он дернул меня за подбородок, заставляя вновь взглянуть ему в лицо – совершенное и уродливое одновременно.

– Ты – моя. Вечность зовет тебя. Настало время.

Голову пронзила боль, но теперь это были не воспоминания. Меня окружило плотное кольцо света, сотканного из самого Обитателя Глубин. Я не понимала, падаю или парю, разрывают ли меня на части или сжимают до невесомости. Глаза горели, и все же я не могла их закрыть. Среди переливов света мелькали образы и фигуры, сплетенные из сияющих нитей.

Слишком ярко. Слишком холодно.

И тогда раздался крик.

Не один – десятков, сотен, тысяч голосов, преисполненных такой боли, что меня вывернуло наизнанку от одного лишь звука. К ним примешался мой собственный вопль: я поняла, что это никогда не закончится. Я могу сорвать горло, кричать до хрипоты, но боль – рвущая, невыносимая – будет лишь крепнуть. Это и есть та самая «святая» мука, о