Не убегай - Амина Асхадова

Но время упущено, а миллионы потрачены.

Мурад держит меня крепко, не позволяя ни ускорить шаг, ни замедлиться, и мне вроде бы не больно, но в то же время становится понятно: если я вдруг решу выкинуть какой-нибудь номер, он это почувствует раньше всех.

Я смотрю на своего будущего мужа краем глаза.

На его каменный профиль.

На напряженную челюсть.

И в какой-то степени понимаю, что романтики во всей этой истории, честно говоря, примерно столько же, сколько на его типичном допросе. Или чуть больше. Не знаю, неужели нельзя было обойтись обычной росписью?

У меня же сейчас сердце из груди вылетит от масштаба происходящего!

За нашими спинами на огромном экране уже крутится утреннее видео с фотосессии — эту штуку придумала Ясмин, и это видео хоть немного отводит от нас глаза гостей в моменте.

Я даже не знаю, смеяться мне или закатывать глаза, потому что со стороны все выглядит почти идеально. Фотографии и слайды на экране такие, будто была фотосессия пары из рекламного ролика про «долго и счастливо».

Если бы я сама не знала, сколько было пролито крови, чтобы дойти до этой сцены, я бы, наверное, даже растрогалась, но кровь к сожалению, намертво впечаталась в мою память, хоть ее и удалось стереть с белоснежного платья.

Так, Адель. Нужно забыть об этом. Забыть, и все…

И постараться не смотреть на первый ряд, где спокойненько устроился Эльман…

И имя его желательно забыть. Яськино помнить, а его — забыть в чертовой матери…

Мы поднимаемся на небольшую сцену.

Гул в зале чуть стихает, и люди поворачиваются, чтобы лучше видеть, кто-то продолжает снимать, и эти вспышки меня слегка… раздражают.

Человек, который ведет церемонию, начинает толкать свою речь о браке, о союзе, о семье, но, признаться, я слушаю его вполуха.

Ибо мое внимание сосредоточено на другом.

На руке Мурада, которая все еще держит мою.

На том, как его пальцы время от времени чуть сильнее сжимаются.

И вот наконец наступает тот самый момент, когда ведущий поворачивается ко мне, и до меня доносится его вопрос:

— Адель…

Я поднимаю глаза.

— Согласна ли ты стать женой Мурада Шаха?

Зал затихает.

Серьезно, даже воздух будто становится плотнее.

Все ждут, а я не понимаю: Мурад уже ответил или нет? Или сначала спросили меня? Он ответил «да» или «нет»?

Боже, я все прослушала…

Я прекрасно понимаю, что некоторые люди в этом зале уверены: сейчас я скажу нет. Ну, как минимум, отец Мурада, который сверлит меня взглядом с первого ряда. Сверлит отнюдь не отеческим взглядом, хочу заметить, потому что льда в его серых глазах куда больше, чем родственного тепла. Впрочем, судя по общению с сыном, его отеческое отношение заслужить довольно сложно…

Из мыслей меня выводит тихий хрип моего будущего мужа:

— Адель…

Я перевожу взгляд на Мурада.

И только сейчас замечаю, как он нервничает.

Сильно.

Его взгляд впивается в меня так, будто от моего ответа зависит не просто этот вечер — а что-то гораздо большее. Что-то, что нельзя будет исправить.

На его виске даже медленно собирается капля пота и скатывается вниз.

Черт.

Я даже не знала, что он умеет так переживать, но тишина в зале, и правда, становится какой-то неловкой.

Люди начинают чуть ерзать, и я вижу, как напрягается челюсть Мурада.

Его взгляд становится все красноречивее…

Скажи.

Скажи уже.

Я делаю вдох и, конечно же, отвечаю:

— Да. Я согласна.

Я чувствую, как Мурад рядом буквально выдыхает, так, будто только что с его плеч скинули мешок цемента, не иначе.

— Объявляю вас мужем и женой… — слышу словно издалека.

Аплодисменты становятся громче, а поцелуй Мурада становится горячее всех предыдущих поцелуев…

Музыка усиливается, и именно в этот момент экран за нашими спинами вспыхивает новыми кадрами.

Этот кадр я узнаю сразу.

Темный лестничный пролет.

Камера спрятана где-то высоко, под потолком, и снимает исподтишка.

На записи — я, а рядом со мной на видео стоит Матвей...

— А ты не пробовал просто приехать? — звучит мой голос из колонок. — Или у тебя только пальцы работают?

По залу проходит легкое недоумение.

Люди начинают оборачиваться то на экран, то на меня…

— Приехать? — ухмыляется Матвей на экране. — После того, как я видел тебя рядом с этим прокурорским ублюдком? Че за дела, Адель? У тебя с ним что-то есть?

Я чувствую, как рука Мурада на моей ладони становится абсолютно неподвижной.

Ведь он тоже…

Тоже смотрит…

Как и все гости.

— Во-первых, у меня с ним ничего нет! — слышится мой голос. — Во-вторых, я не обязана перед тобой отчитываться, ясно? Все, ариведерчи…

Я стою на сцене, будто вкопанная.

И слышу собственный голос, который теперь звучит чужим.

— Я вообще-то думал, что мы встречаемся, — продолжает Матвей. — Думал, что у нас все серьезно…

Он говорит что-то еще, но я не слышу.

Я половины просто не слышу…

Я и стою-то еле-еле, и даже не могу попросить это выключить.

— Мне не до тусовок, Матвей, — отвечаю я на записи. — Моего отца посадили. И сейчас я его вытаскиваю. Ты мог бы мне помочь, а тусовки, знаешь, на хлеб не намажешь.

Кто-то в зале тихо выдыхает.

Кто-то начинает перешептываться.

«Это же на видео футболист нашей сборной…»

«Вот это скандал…»

«Такая себе невеста досталась семье Шахов, конечно…»

Я не оборачиваюсь, но я чувствую их взгляды.

Тысячи взглядов! Родных Мурада, его высокопоставленных коллег, журналистов…

Взгляд Яськи тоже чувствую… но не понимаю, что он выражает…

То ли горечь, то ли сочувствие вперемешку с поддержкой…

Она единственная из зала, кто приказывает немедленно выключить экран, но видео продолжается дальше.

— Помочь? Ну… и какую я тебе помощь предложу? — грязно ухмыляется Матвей на экране. — Я ж не твой прокурор…

— То есть ты сейчас хочешь сказать, что я с ним ради выгоды?

— А че, нет?

Я на видео даю ему пощечину.

Звук разносится по всему залу, но дальше становится только хуже.

Матвей прижимает меня к стене под лестницей. Камера ловит ракурс так, будто мы стоим почти вплотную и целуемся.

Он называет меня сукой, а я говорю ему пару ласковых.

Тогда было круто, а сейчас я хочу провалиться сквозь землю…

Сквозь землю, да…

— Узнаю горячую Адель… — слышу голос Матвея. — Слушай, я скоро улетаю во Францию. Предлагаю тебе со мной. Все оплачу. До последней копейки.

На записи я наклоняюсь к нему еще ближе, и камера снимает так, будто мы почти целуемся.

— Будем трахаться