Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

за зубами, что передали меня Джанни. К двенадцати годам у меня была самая точная и смертоносная стрельба во всей организации, и я уже шел к тому, чтобы быть официально приведенным к присяге к своему шестнадцатилетию. Это был мой третий и последний урок доверия, выживание строится на расчете. Преврати себя в ценное оружие, и тебе больше никогда не придется кому-то доверять.

Я обессиленно оседаю к стене.

— Вот почему ты мне не доверял?

— Да.

— А сейчас?

Он подходит ко мне медленно, уверенно, и останавливается в паре шагов.

— Я правда хочу доверять тебе. Больше всего на свете.

Грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается, и несмотря на то, что его слова словно лезвием царапают мою уязвимость, я все равно тону в его трагичном, пугающе-прекрасном взгляде.

— Но?

— Это не произойдет сразу. Тебе придется быть терпеливой. Если… ты примешь меня обратно.

Моему сердцу хочется плакать. Все, что я вижу перед собой, — это одинокий, беспомощный мальчишка, вынужденный выживать самому, приученный никому не доверять.

— Ты этого хочешь? — шепчу я.

Он поднимает обе руки и бережно берет мое лицо в теплые ладони. Его глаза жадно скользят по мне.

— Это все, чего я хочу.

Когда он прижимает губы к моим, в этом нет тьмы, только свет. Нет наручников, только нежное прикосновение. И именно сейчас я понимаю: ни один из нас не помещается в четкую рамку. Мы все сложные. Я? Я темная, я дикая, но я мягкая и устойчивая. Бенито? Он темный, он жесткий, но у него легкая ладонь и большое, переполненное сердце.

И именно из-за этого людям так трудно доверять, они подвижны и постоянно меняются. И чтобы быть уязвимым перед этим, требуется некая сила, которая может ускользнуть даже от самых могущественных из нас.

Глава 37

Контесса

Каким-то образом мне удается пережить репетицию свадьбы, ни словом не обмолвившись с сестрами о том, что моя жизнь внезапно пошатнулась, как будто ось под ней сдвинулась, и я больше не знаю, где верх, а где низ.

Когда мы выходим, я сразу чувствую на себе взгляд Бенито, стоящего в углу зала. Я подхожу к нему и поднимаю глаза. Он откинулся спиной на обшитую панелями стену и смотрит на меня из-под густых ресниц, прикусив нижнюю губу.

— Мне нужно его увидеть, — говорю я тихо, но с твердостью в голосе.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, затем медленно кивает.

— Его рейс через два часа.

Я прижимаю ладонь к его груди, ощущая, как под кожей яростно бьется сердце.

— Отведи меня к нему.

Он отталкивается от стены и засовывает руки в карманы, потом жестом предлагает мне идти вперед, к выходу и дальше по коридору.

Его ладонь касается моего плеча, и я замираю, оборачиваясь. Мы остановились у двери в другую комнату. Он стучит дважды, и кто-то открывает с той стороны.

Солдата, который отходит в сторону, я смутно помню. А потом в проеме появляется фигура Феда. Он сидит на стуле, спиной к двери, и его руки прикованы к подлокотникам наручниками.

Я чувствую, как Бенито мягко подталкивает меня в спину, заставляя войти. Я медленно обхожу комнату по краю, пока не оказываюсь напротив своего друга детства. Он поднимает голову, и его лицо тут же озаряется, несмотря на кровь, подсыхающую у губ.

Я бросаю взгляд на Бенито и на солдата:

— Можно я поговорю с ним наедине?

Челюсть у Бенито сжимается.

— Пожалуйста?

Проходит мучительно долгая пауза, прежде чем он кивает, и они оба выходят из комнаты, плотно закрывая за собой дверь.

Я неуверенно подхожу к Феду и опускаюсь на колени перед ним.

— Зачем ты вернулся? — шепчу я.

Он пытается что-то сказать, но его губы пересохли. На столике рядом стоит стакан воды. Я поднимаю его и подношу к его губам. Он делает несколько глотков, и я ставлю стакан обратно, затем откидываюсь назад, садясь на пятки.

— Я обещал тебе, что вернусь, — говорит он медленно.

Мое лицо мрачнеет, брови сдвигаются.

— Ты обещал, что будешь писать.

Он тяжело вздыхает и смотрит в окно.

— Я не мог писать, пока мне не о чем было тебе сказать. Ты не получила мое последнее письмо?

— Единственное, — поправляю я. — Да, получила.

Он не отрывает взгляда от окна.

— Я не хотел, чтобы ты подумала, будто я настолько слаб, что не смог отомстить за свою семью.

Я тянусь к его коленям, и он снова смотрит на меня.

— Я никогда не считала тебя слабым.

— Но ты не любила меня.

Боль в его глазах почти убивает меня.

— Я не была уверена, — отвечаю. — Я думала, что нет, но чем больше времени проходило, тем больнее становилось, и тем чаще я задавалась вопросом, а вдруг все-таки да… вдруг я действительно любила тебя.

— Любила? — Его голос замирает в ожидании. — Ты меня любила?

Я медленно моргаю, стараясь удержать в сердце хоть какую-то крошку силы. Я не могу сказать ему правду. Не сейчас. Не когда он смотрит на меня с такой беззащитностью в глазах.

— Тесс… — Он подается вперед на стуле, пока наручники не мешают ему приблизиться еще. — Тесс, то, что было между нами, было особенным. Я все испортил тем, что не писал тебе. Но я думал, что еще сильнее все испорчу, если признаюсь, что у меня совсем нет прогресса в мести этим людям.

Он сбивается, перескакивает с мысли на мысль, но я стараюсь поспевать за потоком его слов.

— Когда ты не ответила, я понял, что ты начала сомневаться в своих чувствах ко мне. Это читалось в твоих словах. Ты сама сказала, что чувствовала ко мне больше, чем думала. Я не хотел мешать этим чувствам расти, Тесс. Мне нужно было услышать это от тебя. Это давало мне уверенность в том, что я не схожу с ума. Все это время я собирался вернуться за тобой.

— И что теперь? — Мой голос звучит твердо. — Теперь, когда ты узнал правду о своем отце и месть больше не нужна, что дальше?

Он облизывает губы, и по его щекам разливается румянец. Он снова выглядит как мальчишка.

— Я все равно хочу тебя, Тесс. Я никогда не переставал хотеть тебя. Я люблю тебя.

Я сглатываю. Я не такая, как он. Я не могу молчать и заставлять его гадать, что у меня в голове.

— Я отпустила это, Фед, — говорю я тихо. — Моя жизнь изменилась, и я счастлива.

Надежда в его глазах гаснет.

— С Бенито Бернади? — В его голосе все еще