Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

— Я сделал это, чтобы у меня была уважительная причина переехать в квартиру над твоей студией, — произносит он, и у меня перехватывает дыхание.

— Тебе не обязательно было сжигать свой до… — начинает Николо, но Бенито поднимает руку, и тот тут же замолкает.

— Пойдем, — говорит Ауги, кладя руку на локоть Николо. — Дадим им минуту.

— Только минуту, — бурчит Николо. — Кристиано разрежет мне член пополам, если я не доставлю их в зал прямо сейчас.

— Они долго не задержатся, — успокаивает его Ауги.

— А с этим что? — Николо кивает на Федерико.

— Он идет с нами, — отвечает Ауги, доставая наручники и защелкивая их на запястьях Феда. — На всякий случай, — подмигивает он.

Николо смотрит на него с ужасом:

— Что? Ты просто так их с собой таскаешь? Чем ты вообще в свободное время занимаешься, извращенец?

Ауги проходит мимо него и выходит из комнаты, увлекая Феда за собой:

— Ты правда хочешь знать?

Жар поднимается к горлу, и я не могу понять, вызван ли он наручниками, заявлением Бенито или тем, что мы внезапно остались одни в комнате. Я вжимаюсь в стену и нервно сжимаю сумочку. Мой взгляд мечется по сторонам, не в силах сфокусироваться на нем.

Я жду, что он подойдет ко мне, нависнет сверху, как всегда, заставляя мое тело отзываться одной лишь угрозой, но он не двигается с места. Я украдкой бросаю на него взгляд и замечаю глубокие линии, прорезавшиеся на его лбу.

— Прости, — тихо говорит он.

От его взгляда у меня будто обжигается кожа, и я опускаю глаза в пол, чтобы спрятаться от этого жара.

— За что? — спрашиваю я, потому что в голове у меня пусто, поэтому я, честно говоря, не понимаю, за что он извиняется.

— За то, что не поверил тебе.

А, вот за что.

— Почему ты не поверил? — я поднимаю глаза прежде, чем успеваю остановиться, и сразу попадаю в ловушку его бронзового взгляда, будто щупальца тянутся ко мне из самой глубины.

Он откидывается назад и опирается на край стола, сдержанно выдыхая.

— Помнишь, я говорил, что воспитывал себя сам?

— Да.

— Это правда. Но то, что у меня не было родителей… когда-то они были.

Кажется, мое сердце поднимается по груди к самому горлу, будто пытается заглянуть повыше, чтобы лучше увидеть этого мужчину, решившегося на откровенность.

— Моя мама умерла, когда мне было четыре. Возможно, до этого у меня было относительно нормальное детство, но я не помню ни одного дня. Я не помню ее. А мой отец был ненавистным человеком. Жестоким и грубым, и со мной, и с моим братом…

— У тебя был брат?

Он закрывает глаза на секунду, а потом смотрит куда-то в пустоту, поверх меня, через всю комнату.

— Был. Жив ли он сейчас — одному Богу известно. Он сбежал из дома, когда ему было тринадцать.

Мои пальцы еще крепче сжимаются на клатче.

— После того как Лео-младший ушел, я выживал, полностью подчиняясь отцу. Он был мелким преступником, выполнял грязную работенку для местной банды, — он пожимает плечами, будто рассказывает о какой-то детской забаве. — Я прятал краденое, врал полиции, обеспечивал алиби, ну, всякое такое. А потом однажды он допустил меня к большому делу. Я тогда был на седьмом небе, отец взял меня с собой, работать с ним и его бандитскими дружками. Он почти ничего мне не рассказал, просто велел слушаться и делать все, как скажут. Ну я и делал. Мы вломились в склад в Бронксе. План был — украсть партию оружия, которую там хранили.

Он глубоко вдыхает и проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть воспоминания с кожи.

— Когда мы оказались внутри, и парни начали грузить ящики, отец сунул мне пистолет. Я никогда раньше не держал оружие, и помню, как удивился, насколько оно тяжелое. Он снял его с предохранителя, а потом велел мне направить дуло на дверь, которая вела к черному выходу, и сказал, что, если кто-нибудь войдет в эту дверь, я должен его пристрелить.

Он подавляет смешок, полный горечи.

— Я даже не был уверен, где у него спусковой крючок.

Мое сердце гулко бьется, и я вдруг понимаю, что затаила дыхание.

— Долго ждать не пришлось. Кто-то и правда вошел в ту дверь. Охранник, который, скорее всего, вообще не знал, что в ящиках. Но я сделал то, что велел мне отец. Я навел на него пистолет и нажал на то, что, как я думал, было спуском. Отдача сбила меня с ног, я рухнул на спину… но попал точно. Убил его. Быстро и чисто.

Из легких вырывается воздух, я сглатываю.

— Сколько тебе было лет? — шепчу я.

Он поднимает взгляд, и в его глазах нет ни единой эмоции.

— Девять.

Я неправильно сглатываю слюну и начинаю захлебываться. Брови Бенито хмурятся — в нем будто мелькает тревога, но он не двигается с места. Когда приступ проходит, я поднимаю глаза. Он все так же стоит, не шелохнувшись. Никакой реакции.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я хриплым голосом.

Он колеблется.

— Я хочу, чтобы ты меня поняла. Хочу, чтобы ты знала, почему я такой, какой есть.

Я вглядываюсь в него в поисках хоть намека на мягкость, но он не двигается с места.

— Нас все равно поймали на выходе, — вздыхает он, и плечи слегка опускаются. — Я был настолько ошеломлен тем, что только что сделал, что просто не мог пошевелиться. И тогда мой отец бросил меня там и уехал с товаром и остальными.

Что?

Он засовывает руки в карманы и прищуривается, глядя на меня.

— Это был мой первый урок доверия, даже родная кровь предает.

— О, Бенито…

— Не смей жалеть меня, — в его тоне слышится горечь и холод. — Этот момент изменил все. Люди, у которых мы украли, очень быстро вышли на нас и увезли меня на какую-то точку у реки. Меня избили, накачали наркотиками, пытали, но я так и не выдал ничего, ни об отце, ни о его дружках. Когда они поняли, что я не сломаюсь, попытались шантажировать его, требуя вернуть украденное. Но он сказал им оставить меня себе.

Тошнота подступает к горлу, и я прикрываю рот рукой.

— Это был мой второй урок доверия, единственный человек, для которого ты что-то значишь, — это ты сам.

Я начинаю мотать головой, но его темный взгляд приковывает меня к месту.

— Те, кто меня пытал, были настолько впечатлены моей способностью держать язык