Нежить - Амара Кальдерини

удовольствия своим языком, в то время как холодный лед его силы и горячее прикосновение его кожи борются друг с другом в моем теле, обволакивая мои чувства и переворачивая мир почти с такой же легкостью, с какой это делала моя магия.

Прикосновение кожи Нико к моей коже кажется совершенно невыносимым — это одновременно и боль смерти, и облегчение от нее, и конец света, и его начало — и это вызывает привыкание сильнее, чем любой наркотик, более всеобъемлющее, чем все, что я когда-либо испытывала. Прошло так много времени с тех пор, как мое оцепенение от обстоятельств ослабевало, так много времени с тех пор, как было что-то, кроме полнейшей пустоты. Теперь все это — огонь. Мое тело горит по его приказу, и я хочу, чтобы он поглощал меня, пока я не превращусь в кучку пепла.

Я обхватываю ногами его обнаженный торс, впиваюсь ногтями в его плечи и притягиваю его ближе. Он проводит своим горячим ртом по моей шее, нежно касаясь губами того места, где бьется мой пульс.

— Думаешь, ты единственная, кто понимает боль, да, дорогая?

Его слова всплывают в моей голове горячим туманом, когда я обнажаю шею и двигаю бедрами, прижимаясь к его твердой эрекции, выступающей сквозь его штаны.

— Но ты не одинока в своих муках. Я — повелитель боли, одновременно и ее ученик, и ее командир.

Его слова звучат как гортанный звук, первобытный и повелительный, и мое тело напрягается в предвкушении, когда его ленты развеваются позади него, обрисовывая нас обоих в ночных тенях.

— Я — ее король.

Он сжимает зубами мою шею так сильно, что остается след, и в то же время задевает самую ноющую часть меня через промокшие трусики. Я вскрикиваю, бешено вращая бедрами, когда все больше влажного жара скапливается в моем центре. Он усердно сосет, слегка касаясь языком укуса, прежде чем отстраниться с мрачным смехом.

Ярость и желание переполняют меня, но мои протесты пропадают, когда он запускает пальцы в мои волосы и снова завладевает моим ртом, проглатывая каждое мое желание. Потому что Нико прав — он единственный в моем и его мире, кто понимает меня на базовом уровне. Кто точно знает, как прорваться сквозь холодную апатию моего существования и наполнить меня чувствами. Единственный, кто знает, как боль разрывала меня на части, превращала в ничто и снова делала из меня что-то иное.

А с ним мне не нужно скрывать, что я такая, какая есть, извращенная и злая.

Его язык танцует с моим, а пальцы, несмотря на свою нужду, теребят спутанную ткань моей ночной рубашки. Я присоединяюсь к нему небрежными, неуклюжими руками. Отчаянно хочу быть обнаженной, почувствовать его кожу, его магию. Вместе мы стягиваем её, бросая шелковистую ткань на пол рядом с его лентами.

— Уилла…

Мое имя мягко слетает с его языка, повторяясь как молитва. Возбуждающие руки пробегают вдоль моей спины, обхватывают мои бедра и прижимают меня ближе к его груди. Каждое прикосновение — священный ритуал, который связывает нас воедино.

— Ты…

Слова застревают у Нико в горле, когда раздается резкий стук в наружную дверь его комнаты. Я вздрагиваю от неожиданности, этот звук вырывает меня из лихорадочного сна и возвращает в реальность. Нико тоже хмурится, его глаза медленно моргают, словно он внезапно вспоминает, что за пределами этого атриума существует мир, который каким-то образом достаточно материален, чтобы разрушить силу, связывающую нас.

Стук становится более настойчивым. Более неистовым.

— НИКО! — кричит Сэм. Его голос, обычно спокойный, теперь превратился в глубокий, звонкий гул. В нем звучит паника. Этого достаточно, чтобы у меня в животе образовался тяжелый комок страха.

— Нико, это Марина!

Нико смотрит на меня, в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление, но лишь на мгновение, прежде чем его лицо разглаживается. Я наблюдаю, как он собирает себя по кусочкам, пока не обретает свою уверенность Короля Нежить. Кем бы он ни был, когда мы были связаны, пока он стоял на коленях передо мной и раздвигал мои бедра, это определенно не тот, кем он является сейчас.

Он снимает меня с себя и осторожно усаживает на пол, после чего поднимается на ноги. Я вскакиваю следом за ним, поспешно накидывая ночную рубашку и тщетно приглаживая волосы, пока он исчезает в атриуме и переходит в кабинет. Он уже прижимает ладонь к двери, когда я заворачиваю за угол, скользя по паркетному полу.

Внешность Сэма отражает тревогу, звучащую в его голосе, его обычное самообладание нарушено в тусклом свете коридора. На его шее и запястьях нет обычных украшений, а рубашка торчит из брюк. Один из его ботинок расшнурован, как будто он вскочил с кровати прямо в ботинки.

Я все еще смотрю на шнурки, когда мягкое прикосновение его магии касается моей кожи, замедляя сердцебиение и сглаживая острые углы нарастающей паники.

Нико яростно отмахивается от магии Сэма, словно от назойливой букашки.

— Что случилось? — требует он без предисловий. — Ее уже обнаружили? Клянусь второй звездой, если Доусон хоть пальцем ее тронет…

Я смотрю на Нико, пораженная исходящей от него неприкрытой враждебностью. Это не просто ненависть к Бродягам — это внутренний гнев. Это говорит о том, что он слишком хорошо знаком с порочностью Доусона.

Сэм качает головой.

— Марина в безопасности, — поспешно заверяет его Сэм, но Нико, похоже, нисколько не успокоился. Его смерть начала извиваться вокруг него, как змеи, и его руки сжались в кулаки по бокам.

— Марина пыталась сообщить, но… я не знаю, Нико…

Он выругался, качая головой.

— Возможно, уже слишком поздно.

— О чем сообщить, Сэм? — спрашивает Нико, и в его голосе слышится едва скрываемая смерть.

— Бродяги. Они в Роще.

Глава 29

Нико

Воздуха не хватает.

Не хватало с того момента, как я прикоснулся к Уилле; с того момента, как я обхватил пальцами ее нежное запястье, движимый инстинктом и отчаянием, и обнаружил, что она не разрушилась от моего прикосновения, а пробудилась от него. Наполненная таким прекрасным гневом и соблазнительной жестокостью, она стала моим единственным источником воздуха.

Пока я метался по своим покоям, собирая оружие, на ходу впихивая ноги в сапоги, легкие горели, как бы глубоко я ни дышал. И нет времени, чтобы определить источник паники, давящей на ребра, — грань между желанием, гневом и сожалением размыта так яростно, что невозможно почувствовать одно, не ощущая других.

Я столько лет балансировал на грани разрушения, так крепко держась за королевство, что истек кровью. Один неверный шаг, один просчет, и я