Нежить - Амара Кальдерини

И вот настал день, когда я опоздал.

Роща Адиры, священное сердце дикой природы, горит. Дети, которых мы так старательно оберегали от Бродяг в течение стольких лет, находятся под угрозой.

Я натягиваю кожаные доспехи, стараясь не морщиться от их тяжести и не думать о том, что любое давление, кроме прижатия тела Уиллы к моему, кажется мне врожденно неправильным. Как будто я рожден, чтобы прикасаться только к ее гладкой, теплой коже.

Безжалостно отбросив эту мысль, я заканчиваю с доспехами и зашнуровываю скобы на запястьях. Я не беспокоюсь о перчатках. Сегодня мне не нужно будет сдерживать свою магию.

Когда я выхожу полностью одетым, то вижу Уиллу, облаченную в такие же кожаные доспехи, как у меня. Она с привычной легкостью вертит меч в руке, а движения ее ног свидетельствуют о мастерстве. У меня не было сомнений, учитывая то, как она себя вела, но все равно меня пронзил шок, когда я увидел, что она одета для битвы. В Лунаэдоне точно нет доспехов, которые бы ей подошли — по крайней мере, не так, как эти. Кожа обтягивает мягкие изгибы ее мускулистых ног, туго обтягивая округлости ее задницы, как будто она была сшита специально для нее. Ее волосы были растрепаны в тех местах, где я их сжимал в кулак, но теперь они аккуратно заплетены по спине.

Все свидетельства обо мне и о нас стерты.

— Собираешься куда-то, дорогая? — тяну я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Чтобы удержаться от того, чтобы резко не притянуть ее к себе и не распустить эту косу.

Она поворачивается ко мне, крепче сжимая меч в руке.

— Я иду с тобой. — ее тон не допускает возражений, это приказ королевы воинов, и, клянусь второй звездой, моя сила, черт возьми, поет в ответ. Ленты струятся по моей коже и скользят в воздухе вокруг нее, закручиваясь в зловещие черные узоры, как будто это она управляет смертью.

— Нет. — в ответ раздается скрежет зубов, и я отворачиваюсь, подтягивая ленты к себе.

— Нико… — это предупреждение и мольба одновременно, искренности ее беспокойства достаточно, чтобы я застыл на месте. Уилла, может, и хочет моей смерти, но я не питаю иллюзий, что это означает, что она хочет меня. Определенно, не настолько, чтобы волноваться.

— Ты не знаешь, сколько их, и ты убьешь себя, пытаясь справиться с ними в одиночку.

Я кривлю губы от раздражения, на которое не имею права. Уилла права. Теперь, когда Доусон знает, что цена моей силы слишком велика для меня, он воспользуется своим преимуществом. Большинство Бродяг недисциплинированны, мечутся от одного отвлекающего фактора к другому, не имея стратегической цели. Мой брат всегда отличался от других.

Он знает, чего хочет, и получает это. Украденный в мир магии, но не наделенный собственной, Доусон стал проницательным и безжалостным манипулятором, чтобы вырвать власть у окружающих. Он поднялся в рядах Бродяг на костях и крови других, и ему никогда не мешало такое слабое чувство, как раскаяние.

Он приведет в Рощу достаточное подкрепление, и у нас с Сэмом не будет ни единого шанса сдержать его, даже с помощью Сильвы Лукаи. Не тогда, когда я единственный, кто может уничтожить Бррдягу. Они нападают и не устают, как бы сильно они ни были ранены.

Я никогда не испытывал истинные пределы своей магии. Сколько силы я смогу применить, прежде чем боль захлестнет меня? Сколько Бродяг я смогу убить, прежде чем мое тело полностью предаст меня?

Я не знаю ответа.

И я чертовски ненавижу, что, как только я чувствую что-то столь божественное, как прикосновение Уиллы, я должен немедленно отказаться от этого в обмен на еще большую боль. Я знаю, что нельзя позволять себе удовольствия, и все же, в тот момент, когда мне это представилось, я был потрясен. Я не просто прикоснулся к телу Уиллы, ее силе, ее разуму — я посвятил себя этому.

Пути назад нет. Уже не будет неведения. Как бы я ни старался забыть, ощущение ее присутствия запечатлелось в моей коже, в моей голове, на моем языке.

Я бросаюсь к двери, прижимая ладонь к магической тени.

— Со мной все будет в порядке, — бормочу я, обращаясь скорее к двери, чем к Уилле. Так легче не видеть ее ярости или, что еще хуже, беспокойства.

Ее хмурый вид ощутим, когда она следует за мной в коридор.

— Ничего не будет в порядке, — яростно настаивает она. — А я могу помочь. Я хочу помочь.

Я поворачиваюсь к ней с гримасой на лице, мое сердце бешено колотится в груди при виде ее серьезного выражения лица. Я вижу Уиллу такой, какой ее сделал мир — женщиной, которая не бежит, но достаточно сильна, чтобы противостоять буре. Она начинает обретать храбрость, которую у нее украли, — смелость не только выживать, но и жить. Это заставляет меня желать встать перед ней на колени, смиряясь так, как редко бывает со мной, королем.

Но вместо этого я сжимаю руки в кулаки и пристально смотрю ей в глаза. Я заставлю ее возненавидеть меня, если это будет означать, что я буду держать ее подальше от Бродяг, от извращенных наклонностей моего брата. Уилла и так уже через многое прошла.

— И чем же ты можешь помочь?

Я насмешливо усмехаюсь, окидывая ее презрительным взглядом.

— Ты не контролируешь свою силу, и ты скорее растворишься в воздухе, чем будешь сражаться.

Губы Уиллы сжимаются в бесцветную линию, и я ненавижу себя еще больше.

Но вместо того, чтобы съежиться, она расставляет ноги. Вздергивает подбородок. На лице у нее появляется то же свирепое выражение, что и в нашу первую встречу.

Теперь я понимаю, что скрывается за стеной — то, что превратило сталь в неприступную крепость.

— Я иду, — настаивает она, вертя меч в руке, прежде чем ловко подбросить его в воздух. Одним плавным движением она ловит рукоять и направляет острие клинка к моей груди.

— А ты зря тратишь время на споры.

Когда я открываю рот, чтобы сделать именно это, Уилла сильнее вдавливает кончик лезвия мне в грудину, и я чуть не смеюсь над тем, сколько раз я был в ее власти — и как мало раз она была в моей власти.

— Думаешь, я так долго прожила, будучи бесполезной, Мертвяк? Мне не нужны фантастические магические способности, чтобы заколоть кого-нибудь. Я вполне способна сделать это по старинке.