Нежить - Амара Кальдерини

Когда я слежу за её взглядом, ужас скручивает мой желудок.

Принцесса Диких земель использует свою силу.

Хотя она стоит рядом с нами, она находится в тылу врага. Забирается в головы Бродяг, погружается в болото их безумия. Перемешивает их мысли до тех пор, пока они не станут принадлежать только ей.

Я лишь однажды видел, как она использовала эту грань своей силы. Столетия назад, когда Пэн угрожал этому самому дереву в приступе зависти к территории Адиры. Она никогда не рассказывала мне, даже спустя годы, какой ценой это было — ценой того, что чужое сознание было сломано так основательно, что его уже невозможно было восстановить.

Я знаю только, что она была настолько велика, что Адира несколько месяцев после инцидента ни с кем не разговаривала.

То, что она использует это сейчас, означает, что ситуация настолько отчаянная, насколько кажется.

Сэм, должно быть, тоже это понимает. Он кладет ладони по обе стороны от лица Адиры, единственного места на ее теле, оставшегося незащищенным из-за брони. Я не видел, чтобы Сэм прикасался к ней более пятидесяти лет, с тех пор как между ними разверзлась пропасть, порожденная болью и любовью. Его пальцы ласкают ее щеку, отворачивая ее от того места, где она наблюдает за тем, как Бродяга корчится на земле, безжалостно дергая себя за волосы.

Любой другой дрогнул бы под тяжестью потустороннего взгляда Адиры, но Сэм спокойно встречает его, поглаживая ладонями ее щеки. Он не уклоняется от ее устрашающей силы, хотя она может разрушить его разум одной лишь мыслью.

— Вернись ко мне, — шепчет он достаточно громко, чтобы его можно было расслышать сквозь шум битвы. Адира не отвечает, когда еще один Бродяга падает на колени, из-под его ногтей сочится кровь, когда он царапает себе глаза. Способность Бродяг чувствовать боль исчезла вместе с магией, украденной Вечным, но крики, исходящие от тех, кого затронула Адира, разносятся в воздухе, как будто она каким-то образом пробудила их агонию.

— Нико и я здесь, — говорит Сэм. — Ты не должна погружаться в этот ужас в одиночестве.

Его пальцы нежно поглаживают ее щеку и подбородок.

— Ты больше не несешь бремя ответственности в одиночку. Я здесь. Мы здесь.

Время тянется мучительно медленно, пока вокруг нас бушует битва. Бродяга, пронзенный копьем Сильва Лукая, поднимается и снова начинает кричать, хватаясь за голову, словно пытаясь прогнать безумие, которое поселила в нем Адира. Огонь бушует в кронах деревьев, и все больше мостов, соединяющих обитателей Рощи, рушатся на землю. У меня самого голова раскалывается, а во рту пересыхает, когда гниль смерти наполняет мои вены.

— Вернись ко мне, Адди.

Слова Сэма едва слышны, но что-то в них — принятие, любовь, беспокойство — заставляет Адиру, наконец, посмотреть ему в глаза. Ее радужки пылают яростью, это катаклизм неземного происхождения. Тот, что не признает ничего человеческого: ни любви, ни дружбы, ни нежности. Только власть.

— Адди, — тихо умоляет он. Проходит ужасающее мгновение, и я готов броситься между ними. Чтобы не дать ей посеять безумие внутри Сэма. Но затем Адира моргает. Один раз. Затем еще.

Буря в ее глазах стихает, неистовая сила рассеивается, как будто ее никогда и не было, и она падает Сэму на грудь. Он прижимает ее к себе, заключая ее маленькое тельце в объятия. И Адира позволяет этому случиться — мгновение побыть в тишине, быть любимой, несмотря на ужасающую силу ее магии. Ее пальцы сжимают его грудь, не отпуская, даже когда мир вокруг них пылает.

Я отворачиваюсь от нежности, когда желчь подступает к горлу вместе с едким жжением зависти. Каково это — быть желанным, несмотря на самые глубокие ужасы, которые ты скрываешь? Быть любимым независимо от обстоятельств, без каких-либо требований или ожиданий? Без ограничений?

Моя смерть снова покидает меня, пока я пытаюсь подавить свое сожаление. Уилла — единственный человек за три столетия, который без колебаний заглянул в прогнившую пропасть, которую магия прорезала в моем сердце. Единственный человек, который видел, что я собой представляю, и все же позволил мне снять с нее броню, кусочек за кусочком, пока она полностью не обнажилась передо мной.

И вместо того, чтобы наслаждаться этим, я использовал то, что нашел в ней, как оружие; порезал ее ее же собственными руками и оставил истекать кровью в одиночестве.

Я даже не жалею об этом. Не тогда, когда я увидел, как выглядит это поле битвы; не тогда, когда мой брат прячется в тени, направляя каждую фигуру, как в шахматной партии. Потому что, каким бы ужасным это ни было, это не последний ход Доусона. Это проверка наших возможностей, стратегическое наступление на мои давно установленные границы.

Он решает, буду ли я ставить Уиллу в центр нашей борьбы, чтобы избавить себя от боли.

Мой старший брат никогда не понимал моего сердца — никогда не понимал того, что заставляет его биться, что разбивает его вдребезги. Это станет его гибелью. Я позабочусь об этом.

Адира отстраняется от Сэма. Под глазами у нее залегли темные круги, и хотя, когда она встречается со мной взглядом, она выглядит измученной и бледной, я инстинктивно понимаю, что печаль на ее лице не из-за себя. Это из-за меня — моих мыслей, моей боли, моих жертв.

— Спасибо, что пришел, мой король, — говорит она, слегка склонив голову.

Ее слова одновременно удивляют меня и возвращают к настоящему. Если Адира признает мой королевский статус, мою власть над королевством, она делает это не из почтения — она делает это по доброте.

Последнее проявление уважения, прежде чем я буду вынужден разорвать себя на части, так что, конечно, ущерб уже не исправить.

За эти годы Адира была для меня многим: моим врагом, наказанием, но самое главное — моим другом.

— Принцесса, — говорю я, кивая ей в знак уважения. — Я в твоем распоряжении.

— Дети спрятаны в моем домике на дереве. Ниава не может пасть, Нико.

Я не отвечаю, и Адире это не нужно. Мы оба знаем цену потери не только древа душ, но и единственных невинных в Летуме. Единственная незапятнанная магия. Вздохнув, я отворачиваюсь, опускаю голову и смотрю на своего брата через поле боя.

И Бродяги, и Сильва Лукаи обходят меня стороной, когда я иду к нему, и все разбегаются, как листья на резком ветру, чтобы избежать прикосновения моей смерти. И они правы, что бегут, ведь