Танец с огнем - Весела Костадинова

Марат задумчиво посмотрел в черное окно.

— Она почти не ведет соцсети, — продолжила Кира. — Для молодой женщины-журналиста это странно — пара постов в ВКонтакте раз в полгода, ничего личного. Ни фото с друзьями, ни отпусков, ни даже намеков на личную жизнь. О ее отношениях известно примерно ничего. Судя по всему, серьезных романов не было… или их очень хорошо прятали. Ни одного упоминания в базах, ни слухов от коллег. Как будто она сознательно держит все в тени.

Кира замолчала, облизав пересохшие губы.

— Я думаю, — она на миг прикрыла глаза, — у нее есть покровитель. И судя по всему — довольно серьезный.

Марат недовольно поджал губы, понимая, что помощница права. Этим объяснялась бы и независимость и дерзость этой женщины. Женщины, которая манила его как огонь. Она действительно не боялась дергать тигров за усы.

Настроение портилось с удивительной скоростью. Разум подсказывал держаться от Хмельницкой подальше, по крайней мере пока. Но внутри Марата пылал огонь — хищник уже учуял новую жертву. Сложную. Сильную.

Кира молча поднялась с кресла, видя, что мысли начальника далеки от нее, и тихо ступая направилась к выходу. Но на пороге замерла и обернулась.

— Марат Рустамович….

— Что? — поднял тот на нее глаза.

— Это видео…. — она кивнула на так и лежащий на столе телефон Виктории.

— Ну?

— Самбуров утверждает, что оно снято телефоном или скрытой камерой этой девушкой, так?

— Да.

— А если…. — она замялась.

— Да говори уже!

— А если нет? Если камеру поставил кто-то другой?

Лодыгин вздрогнул всем телом.

— Что ты имеешь ввиду? Кто мог поставить камеру в моей квартире?

Кира тихо вздохнула и отвела глаза.

— Любой, кто имеет туда доступ, — едва заметно покачала она головой. — Не слишком ли много в последнее время неприятностей? Нападение в офисе, срыв сделки, это видео… И Самбуров…. Он…

Марат молчал. Девушка продолжать не стала, только едва замявшись, вышла прочь из кабинета.

19

Впервые собираясь на интервью, Дана чувствовала себя неуверенно. Пресс-секретарь Ярова сообщила, что тот назначил встречу в одном из Московских парков — не типично для такого рода мероприятий, но она не возражала. Понимала почему. С одной стороны подобраться к ним близко люди Марата не смогут, с другой — факт встречи станет известен Лодыгину очень быстро. И если она хорошо знала мужа — будет для него еще одним элементом раздражения.

А может, женщина усмехнулась отражению в зеркале заднего вида, и ревности. Марат, со свойственным ему упрямством, слал ей один букет за другим каждый день. Розы, лилии, орхидеи, полевые цветы и сложные композиции — он не повторялся. И в каждом букете была записка с приглашением.

Дана на них не отвечала. Принимала букеты, выбрасывая послания в мусор. Разжигая в нем злость и упрямство, неконтролируемый гнев — единственную слабость, которую она знала.

Яров терпеливо ждал ее на скамейке в парке, подставив лицо солнцу. Огромный, сейчас больше похожий на спортсмена или телохранителя, нежели на успешного бизнесмена, он наблюдал за утками в озере, ничуть не смущаясь того, как иногда оглядывались прохожие, изумленные и его изуродованным лицом и огромной фигурой.

На несколько секунда Дана остановилась, пытаясь успокоится. С их последней встречи прошло всего десять дней, а было ощущение, что все случилось вчера. И как она не старалась — остыть пока не могла.

И все же подошла и спокойно поздоровалась.

Яров встал, снимая темные очки.

— Пройдемся? — тихо спросил он, — или здесь начнем?

— Мне все равно, — ровно отозвалась Дана, понимая, что уже провалила работу, даже не начав ее. Как можно задавать вопросы человеку, один вид которого вызывает столько эмоций?

Алексей все понял. Вздохнул и сел на скамью, жестом приглашая присесть и ее. Она повиновалась, но постаралась сесть так, чтобы случайно его не задеть. Долго молчали, глядя на отблески солнца на воде, которые, как ни странно, успокаивали.

— Почему парк? — вдруг спросила женщина, не глядя на спутника.

— Мне было пять, когда я впервые приехал в Москву, — вдруг совершенно искренне отозвался Алексей, наблюдая как утка чистит свои перья. — Даже после Краснодара, и уж тем более нашей станицы, Москва меня напугала. Знаешь… мы шли с мамой по улицам, и мне жутко хотелось домой. К деду, к нашим бескрайним полям, к просторам, к которым я привык, к животным… здесь все было чужое, холодное…. Безразличное. И мой отец — тоже. До этого он навещал меня, но всегда не долго, наездами. Приедет, уделит необходимое время и уедет, — он вздохнул. — Я не знаю, что тогда произошло между родителями, но он заставил маму привезти меня сюда. Дед возражал, но… — усмехнулся, — папаша умел прогибать людей. И вот… я оказался в Москве. Первый день, помню, не хотелось даже есть. Мама старалась уговорить, они с отцом покупали мне все самое вкусное — а мне не хотелось. Так прошло несколько дней, мама вся извелась. И тогда Ангелина — она помогала маме в той квартире, где поселил нас отец — позвала нас гулять сюда. В этот парк, Дана. В зелень деревьев, к озеру, тогда здесь было еще больше птиц, чем сейчас. И… это место напомнило мне о доме. Из каменной тюрьмы я словно попал в кусочек дома. И впервые за несколько дней поел… — его голос стал тише. Дана боялась даже пошевелиться, внимательно его слушая. — Потом мы приходили сюда каждый день: я, мама и Ангелина. Отец — никогда. Он все время был занят, уделяя нам всего пол часа в день. И когда осенью мы вернулись домой, Дана, от Москвы я вспоминал только это место, этот парк. И прихожу сюда, когда хочу… быть собой.

Дана молчала, сложив руки на груди и внимательно глядя на Ярова. Он же смотрел только на пруд. Грустно, с едва заметной тоской в глазах. Словно снова оказался мальчишкой, у которого еще нет груза за плечами, а только мама, Ангелина и это место.

— Ты… — она слегка замялась, — всегда любил… землю?

— Да, — легко ответил он. — Это потрясающее чувство, когда ты смотришь на золотистые поля, Дана. Когда вдыхаешь полной грудью запах трав, сена, когда видишь стада и понимаешь, что все это — результат твоей работы, твоих людей, твоей семьи. Я с детства рос среди таких же фермеров, мой дед никогда не запрещал мне бывать с ним в полях, даже когда я сгорал на солнце до волдырей. Смешно, да? — он грустно посмотрел на