Не нищая жена - Денни Смит

Старая вдова фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Что ж, неплохо. Еще больше, чем ум, я ценю в людях честность, мистер Эттвуд.

Она перевела взгляд на Эмили, окинула ее внимательным взором — от прически до кончиков туфель. На секунду девушка почувствовала себя экспонатом на выставке.

— Милочка, а вы хорошо выглядите. Приезд мужа пошел вам на пользу. Этот цвет вам к лицу. Наконец-то что-то светлое. А то прежде я смотрела на вас и не могла отделаться от мысли, что кто-то помер. Ума не приложу, зачем при таких деньжищах так уродоваться и носить темное. Или мистер Эттвуд экономил на ваших туалетах? Вижу, что нет. И кружево не аляповатое, не то что у этих выскочек, которые думают, что чем больше рюшей и ярче цвет, тем знатнее. — Она хмыкнула. — Впрочем, ваша матушка, упокой Господь ее душу, имела вкус. Было бы чрезвычайно глупо с вашей стороны не унаследовать его.

Она снова посмотрела на Джозефа, на этот раз с откровенной насмешкой.

— А вы, мистер Эттвуд, надо полагать, наконец-то вспомнили, что жена не только для того, чтобы поместьем управлять? А то я уж думала, вы единственный мужчина в Англии, который забыл, зачем вообще существуют жены.

В воздухе повисла пауза. Слова старой вдовы вызвали положенную им неловкость, чего, очевидно, та и добивалась. Эмили почувствовала, как щеки заливает румянец, и опустила глаза, не зная, куда смотреть.

Джозеф же, напротив, усмехнулся — легко, без тени смущения, скорее с одобрением.

— Миссис Энслоу, — сказал он, и в голосе его звучало неподдельное восхищение, — вы опасный человек. Я начинаю понимать, почему вас все боятся.

Старая вдова фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие.

— Не думаю, что мне удалось бы вас запугать, иначе я была бы чрезвычайно разочарована, — ответила она. — А разочарований в моем возрасте лучше избегать.

Эмили, собравшись с духом, решила, что пора вмешаться, пока пикировка между этими двумя не зашла слишком далеко.

— Миссис Энслоу, — произнесла она с безупречной вежливостью, чувствуя, как румянец все еще горит на щеках, — прошу вас, проходите в дом. Чай уже подан.

Вечер прошел... своеобразно. Но уж точно никак не скучно, как и предположил Джозеф, когда встречал вдову.

В гостиной царил мягкий полумрак, разбавленный теплым светом свечей и угасающего дня за окном. Воздух пах свежезаваренным чаем, яблоками с корицей, шоколадом и едва уловимым ароматом свежесрезанных роз, которые Эмили распорядилась поставить в центр стола.

— Чай никуда не годится, — объявила вдова после первого же глотка, но вопреки своим словам чашку не отставила. — Хотя вам это простительно, милочка. Хорошо заваривать чай можно научиться только с годами. Или с опытом. А у вас пока ни того, ни другого в достатке.

Первым импульсом было извиниться и пойти все переделывать, но Эмили кинула быстрый взгляд на Джозефа. Тот смотрел на нее и ободряюще улыбался.

«Ну же, — словно говорил его взгляд, — В эту игру можно играть вдвоем.»

— Миссис Энслоу, — Эмили склонила голову и мягко улыбнулась, — если вы до сих пор не убрали чашку, несмотря на его ужасное качество, значит, либо я не безнадежна, либо вы очень хотите пить. Рискну предположить, что первое.

Вдова в замешательстве остановилась, ее бровь поползла вверх.

— Ну наконец-то, — миссис Энслоу взяла лорнет и в упор посмотрела на Эмили. — А то я уж думала, вы так и будете всю жизнь кивать и краснеть. Терпеть не могу, когда со мной соглашаются. — Она хмыкнула. — Значит, отец вас все-таки не смог испортить. Или это ваш муж, — она кивнула в сторону Джозефа, — поделился своей невероятной наглостью? В любом случае, мне без разницы. Чай как был отвратительным, так и остался. Но хоть компания не так плоха.

Она взяла с тарелки шоколадное пирожное и откусила — с таким видом, будто делает одолжение присутствующим.

— А вот пирожные удались, — объявила она спустя мгновение, прожевав. — Чувствуется, что в отличие от чая, их готовил мастер. Миссис Биркин постаралась?

Эмили выдохнула, едва заметно расслабляя плечи. То, что чай плох, она уже поняла, а вот похвала кухне была маленькой победой.

— Да, — Эмили улыбнулась, — но рецепт фамильный. Мне удалось отыскать старую книгу моей матери.

Миссис Энслоу чуть приподняла бровь.

— Вот как? Похвально, что вам удалось сохранить ее. В наше время молодые хозяйки выбрасывают семейные рецепты вместе со старым хламом, а потом удивляются, почему их стряпня безвкусна, как бумага. — Она кивнула на яблочный пирог, от которого исходил аромат корицы. — А этот? Тоже из рецептов вашей матушки?

— Нет, — вмешался Джозеф, — И смею надеяться, что этот пирог приготовлен специально для меня. Я, знаете ли, питаю слабость к яблочным пирогам.

Миссис Энслоу окинула его долгим, изучающим взглядом.

— Понятно, — произнесла она после паузы. — Должно быть, в вашем детстве не хватало таких вот милых вещей. — Она снова посмотрела на пирог, потом перевела взгляд на Джозефа. — Впрочем, что с вас взять? Плебеи всегда умели ценить простые радости — хорошую еду, тепло дома, заботливую жену. У аристократов, знаете ли, с этим сложнее. Мы слишком избалованы роскошью, чтобы ценить такие мелочи.

Джозеф усмехнулся. Эмили, сидевшая рядом, почувствовала, как внутри нее все сжалось в ожидании вспышки. Она бросила на мужа обеспокоенный взгляд, пытаясь угадать, как он воспримет эти слова, напоминающие о пропасти между его происхождением и тем кругом, куда он так стремился прежде.

Что бы он ни говорил о своем примирении с прошлым, она прекрасно помнила, каким кошмаром закончилась та сцена, когда она назвала его дельцом. Одно-единственное слово, сказанное без злого умысла, — и он взорвался, жестоко отомстил, унизил перед всем светом, уничтожив все, что между ними тогда начало складываться. А ведь миссис Энслоу была куда менее деликатна.

Эмили мысленно приготовилась к худшему. К ядовитой реплике, к ледяному тону, к той опасной, хищной усмешке, которая всегда предшествовала вспышке гнева. Она уже мысленно подбирала слова, чтобы как-то сгладить будущее оскорбление, чтобы перевести разговор, чтобы...

Но Джозеф оставался спокоен.

Он сидел за стулом с той особенной, ленивой грацией, которая появлялась у него, когда он чувствовал себя в своей тарелке. Лицо его было безмятежным — ни тени обиды, ни напряжения в челюсти, ни этого опасного блеска в глазах, который она так хорошо изучила.

По-видимому, он не врал, когда говорил, что больше не стыдится своего прошлого.

Эмили выдохнула — незаметно, стараясь не показывать своего облегчения. Но Джозеф, кажется, почувствовал. Он перевел