По следам - Валерия Арвен

Я смотрела на него, казалось, целую вечность. Лезвие задрожало в моей руке от накопившейся ярости. Я очень хотела его ударить. Но вместе с тем я еще больше хотела его поцеловать.

Не выдержав, я отшвырнула нож в сторону. Он со звоном покатился по матам, скрылся в темноте угла.

— Ты псих, — прохрипела я.

— Возможно, — согласился он.

Я снова бросилась на него. Кулак в ребро, колено в бедро, но он двигался быстрее, уже ловил моё запястье, крутил, и вдруг резко развернул меня спиной к себе и бросил через плечо.

Спина ударилась о маты, воздух вырвался из лёгких.

Я лежала, запыхавшись, глаза яростно уставились на него.

Он накрыл меня своим телом, его бедра накрыли мои, а сильные руки приковали мои запястья к мату над головой. Я выгнулась, пытаясь вырваться — но он только прижался плотнее, впился в мой рот поцелуем, грубым, властным, идеальным.

Как я люблю.

Как только он умеет.

Я укусила его за губу, и кровь тут же заполнила наш поцелуй металлическим привкусом. Но он не оторвался. Не сдался. Только зарычал и впился ещё сильнее, будто хотел выпить из меня всю злость, всю боль, все эти недели безмолвной пытки. И чёрт возьми…

Я пыталась вывернуться, сжать зубы, оттолкнуть его, но он только углублял поцелуй, словно выжимая из меня каждую каплю сопротивления.

Его язык перехватил мой, заставил ответить, хотя я боролась с ним, с собой, с этим проклятым желанием, что пульсировало где-то ниже живота.

Пальцы цеплялись за его плечи, цепляясь, будто боясь, что он исчезнет, если отпустит.

Воздух заканчивался, голова кружилась, но он не останавливался, будто хотел, чтобы я задохнулась в этом поцелуе. И я…

Я наконец ответила.

Так же яростно. Так же отчаянно. Как будто это последнее, что нам осталось.

Но он тут же отстранился.

— Я выбрал тебя, не его, — его ладони обхватили мои щеки, заставляя меня смотреть в его глаза — тёмные, горящие, без тени лжи. Я пыталась вырваться, но он не отпускал, прижимая меня к матам так, что дыхание стало прерывистым.

— Мне плевать на этого ублюдка. Он убил мою мать, и я счастлив, что он умер.

Его голос звучал хрипло, но в нём не было сомнений. Он не сожалел о смерти отца. Не тосковал по нему. Всё, что он чувствовал — это гнев, давний и неугасающий. Но не на меня.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Сердце бешено заколотилось, дыхание спёрло. Всё это время я носила в себе уверенность, что он презирает меня, что я для него — лишь напоминание о самом страшном дне его жизни. Я видела, как он сжимает кулаки при моём появлении, как его глаза темнеют, будто я — призрак, пришедший мучить его. И я принимала это. Потому что была уверена: я заслужила его ненависть. А теперь… Он говорит, что выбрал меня?

— Он не был моим отцом, — его голос прорвал тишину, твёрдый, но сломанный. — Он сам мне об этом сказал перед тем, как вы вошли.

Пазл сложился — вот почему он был в таком состоянии.

— Она любила другого… и за это он ее убил.

Он наклонился, и его лоб прижался к моему.

— Я выбрал тебя. Не его. Не месть. Тебя. Потому что… — он на секунду остановился и посмотрел в мои глаза. — Я люблю тебя, Анна. И спасибо, что убила этого мерзавца.

Я медленно выдохнула, осознание накатывало волной, почти болезненной в своей ясности. Он не разрушен. Не сломлен. Он… выбрал меня вместо него. Вопреки всему. Вопреки крови, вопреки боли.

Дин улыбнулся, но я видела, как он нервничает. Его взгляд бегал по моему лицу, и дыхание стало слишком частым.

— Я думала, ты меня ненавидишь… — мой голос звучал чужим, разбитым. Я не могла договорить. Боялась, что, если произнесу это вслух, окажется, что мне послышалось. Что это очередная жестокая иллюзия, преследующая меня уже несколько дней. — Думала, ты пришёл мстить за отца, как это сделала я.

Его руки сжали моё лицо сильнее.

— Anima mia (пер. Душа моя), ты важнее всего, что было в моей жизни. С того момента, как я тебя увидел, ты забрала всё, что у меня было: душу, сердце и даже мысли. Ты та, которая спасла меня.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы прожигают кожу.

— Я люблю тебя, Дин.

Он с жадностью снова впился в мои губы, как будто его морили голодом. Он прикусил мою нижнюю губу, по спине пробежали мурашки, и я издала стон. Я ответила ему с такой же страстью, обвив руками его шею, втягивая его глубже. Каждое прикосновение его языка к моему заставляло сердце биться чаще, а тело — выгибаться навстречу, требуя больше.

— Ты знаешь, на что была похожа моя прошлая неделя, caramela (пер. конфетка)? — оторвавшись от поцелуя спросил Дин.

Я не ответила — только вцепилась ногтями ему в плечи, притягивая ближе, отчаянно нуждаясь в том, чтобы он заполнил эту пустоту, что разрасталась во мне каждый день без него.

— Я нужен тебе, Анна? Тебе нужно, чтобы я унял эту боль, пока я не прикасался к тебе?

Его слова раскалывали меня, как молот — потому что я знала. Знала, каково это — лежать в пустой постели, плача и дрожа от боли и желания, которое утолить мог только он.

— Да… Ты нужен мне, Дин… пожалуйста, — я стонала и умоляла его, отчаянно желала, чтобы он прикоснулся ко мне, трахнул меня, использовал меня, сделал хоть что-нибудь.

Одним резким движением он стянул с меня спортивные штаны, и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи. Но его губы тут же заместили этот холод жаром — он целовал, кусал мои бёдра, прокладывая путь вниз, к самому сокровенному.

Тонкая ткань трусиков не стала преградой — он с лёгкостью сдвинул их в сторону, и в следующий миг его горячее дыхание обожгло мою влажную плоть.

— Черт, ты чертовки мокрая, — прохрипел он напротив меня, прежде чем обвести языком пучок нервов и ввести в меня сразу два пальца.

Мои стоны превратились в прерывистые мольбы, пока он продолжал ласкать меня пальцами и языком. Но мне нужно