В объятиях тёмного короля - Аманда Лили Роуз

Я взрываюсь хохотом. Кем возомнил себя этот идиот? Никто и никогда не сделает его главой семьи!

– Я не буду этого делать, – уверенно отвечаю я. – Дон должен заслужить свое место.

– А ты считаешь, что заслужил свое? – издевается Тоби в ответ. – Твой папаша – овощ, и если бы не его здоровье, то ты бы так и был его собачонкой, выполняющим всю грязную работу.

Я срываюсь с места, ярость ослепляет меня, и мои руки смыкаются на его толстой шее. Сжимаю, чувствуя, как он хрипит и пытается вырваться. Но из моей хватки еще никто и никогда не вырывался.

– Ты нихрена не получишь, Тоби, – шиплю я ему в лицо. – Я заберу север Сицилии по праву Вендетты. А ты так и сдохнешь жалкой выскочкой. Ты ведь и пришел сюда, потому что знаешь, что сам ничего не получишь!

Тоби взрывается хохотом, таким громким и противным, что у меня закладывает уши. И вызывает дрожь отвращения.

– За свою шлюху мамашу что ли? – выплевывает он слова сквозь смех. – Хочешь расскажу тебе маленький секретик?

Резким движением прижимаю дуло пистолета к его виску. Холодный металл ощущается, как сама смерть. Кожа под стволом мгновенно становится влажной. Я вижу, как по его виску, над самой артерией, стекает капля пота. Но этот мерзавец даже не дрогнул. Либо он полный идиот, либо уже давно умер.

– Риккардо был трусом, – продолжает Тоби, игнорируя оружие у своего виска. – Он никогда бы первым не решился пролить кровь и начать войну. Да, вставлять палки в колеса, это он мог. Но не лить кровь. Твою мамашу убил… твой отец.

Я замираю. Что за бред он несет?

– Клара была твоему отцу как заноза в заднице с самого момента их брака. Клара была дура, она любила ублюдков, а Винченцо тираном с проблемой самообладания, – его голос становится тише и зловеще. – А ты так вовремя и одновременно неудачно оказался в той гостиной, что твой папаша решил натравить тебя, как озлобленного щенка, на того, на кого нужно было. Ты просто помог ему начать войну, идиот. И даже если Коза Ностра решила бы наказать Монтальто за это, то… Всего лишь одним щенком в семье стало бы меньше.

Мир вокруг меня начинает расплываться. Слова Тоби звучат, как эхо из далекого прошлого. Мои руки немеют, леденеют от ужаса. Пистолет выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на пол.

В ушах снова звучит крик Микеле, полный отчаяния и боли. Я снова чувствую тепло крови моей матери на своих руках. Липкая, горячая кровь, которая въелась в мою память навсегда.

– Ты начал резню, Сальваторе. Ты первый пролил кровь и Альдо был единственным в этой истории, кому действительно принадлежало право Вендетты.

Неужели… неужели это правда? Неужели я был лишь пешкой в грязной игре моего отца?

Меня охватывает волна тошноты. Я делаю шаг назад, спотыкаюсь и падаю на колени, не в силах вынести груз этих страшных слов. Моя жизнь… вся моя жизнь оказалось ложью.

Воспользовавшись моей внезапной слабостью, Тоби отступает к двери, словно крыса, чующая опасность. Он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах пляшут презрение и торжество.

– Надеюсь, тебе хватит мозгов поступить верно, – цедит он сквозь зубы. – И помни… Романо не прощают и нападают тогда, когда этого совершенно не ждут. По дружбе – будь аккуратен.

“По дружбе”? Да он издевается! Романо и дружба – понятия несовместимые.

Он разворачивается и, не оборачиваясь, выходит из моих апартаментов. Слышу, как за ним захлопывается дверь, и тишина обрушивается на меня с новой силой.

Я остаюсь стоять на коленях. Слова Тоби продолжают звенеть в моей голове, словно похоронный колокол.

Ненавижу себя, ненавижу Тоби, ненавижу своего отца. Ненавижу этот мир, где правят ложь и предательство.

Стискиваю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Ярость начинает вытеснять боль и отчаяние. Пришло время исправить свою ошибку.

Глава 51. КОРОЛЬ

Я жду. Жду, пока дыхание Ангелины не станет ровным и глубоким, пока её тело, измученное страхом, не расслабится в глубоком сне. Ее руки крепко обвивают мою шею, словно она боится, что я исчезну, что растворюсь в ночи. Щеки ее до сих пор пылают от слез, тех слез, что она пролила в отчаянии, пока меня не было рядом. Она услышала выстрел, и чуть не сошла с ума, думая, что меня больше нет.

Ангелина оказалась единственным человеком в этом мире, кто испугался моей смерти…

Я бережно отстраняю от себя ее руки, стараясь не разбудить. Оставляю легкий поцелуй на ее горячем лбу. Быстро накидываю на свое тело толстовку, стараясь не производить ни звука. Аккуратно, бесшумно, как тень, выскальзываю из апартаментов.

Ночной воздух обжигает лицо. Улица погружена в полумрак, лишь редкие фонари бросают тусклый свет на мокрый асфальт. Я иду быстро, почти бегу.

Двадцать лет… Двадцать лет прошло с того рокового дня, а я помню все до мельчайших деталей. Помню этот проклятый день так, словно он произошел вчера.

Я помню запах. Запах вишневого тарта, который испекла мама. Помню, как этот прекрасный, сладкий аромат смешался с запахом смерти и крови. Запахом, который навсегда въелся в мою память, преследуя меня во снах.

Помню гостиную. Яркий солнечный свет, проникающий сквозь огромные окна, и пыль, танцующую в лучах. Помню ее бледное лицо. И я помню себя. Наивного ребенка, слепо поверившего отцу. Какой же я идиот…

Ноги несут меня к больнице. Судьба словно сама расчищает мне путь – больничные коридоры пустынны, лишь приглушенный гул системы вентиляции нарушает тишину. Подхожу к нужной палате, и рука, без колебаний, открывает дверь.

Внутри царит стерильная тишина, прерываемая лишь писком кардиомонитора. Взгляд сразу падает на койку. Там лежит он. Мой отец. Ублюдок. Винченцо Монтальто.

Его лицо безжизненно. Кожа серая, запавшая. Глаза закрыты. И лишь слабые движения груди свидетельствуют о том, что он еще дышит. Датчики и трубки опутывают его тело. Я слышу их мерный писк, этот монотонный ритм, отсчитывающий последние секунды его жалкой жизни.

Делаю шаг вперед, внимательно изучая его лицо. Несмотря на годы и морщины, в нем ничего не изменилось – та же бездушная пустота и холодная жестокость по-прежнему живут в нем.

– Надеюсь, ты попадешь в ад, ублюдок, – выдыхаю ему в самое ухо.

Я аккуратно снимаю кислородную маску с его лица, беру подушку и медленно, с особым наслаждением, накрываю ею его лицо.