Развод. Любить нельзя вернуться - Ирина Романовская

взгляд бывшего супруга. В сотне зеленых оттенков его цветной радужки плещется одновременно и голод, и восторг, и нежность, и желание, и осторожность, и настоящая жажда. Кажется, воздух в павильоне кто-то за секунду подогрел до тридцатиградусной отметки.

— Ты была лучшей сегодня.

Назар не раз говорил мне нечто подобное после показов. Я думала, что давно привыкла к его речам. Но сейчас понимаю, что слова экс-мужа будоражат пуще прежнего. Сердце делает радостный переворот, бабочки в животе счастливо охают. Шея покрывается испариной, проступают красные пятна.

— Спасибо, — подтянув подбородок по выше, добавляю: — Я всегда лучшая.

Уголки губ Горского ползут вверх. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Рукой касается оголенной части моей поясницы. Наклоняется ближе.

— Королева, — шепчет, вырисовывая пальцем странные узоры на моей спине.

Его мягкие губы едва касаются уха. Горячее дыхание путает мысли. Бабочки в животе томно вздыхают, после чего падают в блаженный обморок.

Отвожу смущенные глаза в сторону и натыкаюсь на любопытные взгляды окружающих. Горский ранее никогда не позволял подобных вольностей на закулисных мероприятиях, всегда объясняя свою отстраненность тем, что мы находимся не в кругу друзей и близких. Люди должны видеть в нем не мужа-подростка в пубертатные годы, а серьезного бизнесмена, с мнением которого надо непременно считаться.

Становится неловко от столь открытой близости экс-мужа. Хочется, чтобы таким знала его только я. Хочется, чтобы я была единственной, кто видит такие чувства Назара.

Мысли о мести за то, что он без моего ведома вывез Соню из страны, рассеиваются как дым. Плевать как он это сделал, главное, что они тут рядом со мной.

Утыкаюсь раскрасневшимся носом в мужскую шею. Прижимаюсь грудью к его телу. Обнимаю за шею. Вдыхаю любимые древесные ноты его несменного парфюма, перемешанные с запахом кожи и дезодоранта.

Мой. Родной. Моя семья.

Пальцы Назара впиваются в поясницу. Тону в его объятиях. Как же я скучала.

— Мам, пап, — Дочь со строгим выражением лица пытается втиснуться между нами. Когда ей таки удается оттащить нас друг от друга, она тяжко выдыхает. — Может пойдем уже есть мороженое? — Смахнув невидимый пот со лба, добавляет: — Сегодня такой сложный день. Я о-о-очень устала.

Глава 38

Каролина.

Соня умело орудует десертной ложкой, ванильные шарики мороженого исчезают с тарелки с невероятной скоростью. Дочь еще и успевает тараторить без умолку, пересказывая мне все, что делала всю последнюю неделю. Будто мы с ней не разговаривали каждый день через видеосвязь.

Моя порция десерта тоже быстро подходит к концу. Не то чтобы у меня был зверский аппетит, просто не знаю куда деться от голодного взгляда бывшего мужа.

Он как рентгеновский луч пробирается под мой безразмерный худи, блуждает по разгоряченной коже. Скользит глазами по ключицам, очерчивает налитые полушария в тонком кружеве лифа.

На языке вертится так много слов, но какое из них сказать первым я не знаю. Я счастлива, что Назар и Соня снова рядом со мной. Какой бы сильной я не была, сколько бы трудностей и перипетий не пережила, какую бы ответственность на себя ни взвалила, но в душе я все та же молодая девчонка, которой нужна поддержка и крепкий тыл от любимого мужчины.

Мы все совершаем ошибки. Кто-то сотню мелких, которые в дальнейшем наваливаются большим снежным комом и рушат привычный уклад жизни, а есть те, кто совершает одну единственную, но такую, что разворачивает жизни нескольких людей на сто восемьдесят градусов.

Можно бегать по миру в поисках иллюзорного идеала, а можно простить и полюбить того, кто однажды оступился. Нет, я не забуду, что произошло между мной и Назаром.

Маленький мальчик всегда будет служить напоминанием того, как хрупок наш мир, как тонко людское счастье. Одно неверное решение, один вспыльчивый поступок может повернуть ход истории.

Но не стоит бояться делать шаг вперед. Жизнь слишком коротка и быстротечна. Вчерашняя обыденность сегодня может стать недостижимым счастьем.

Я не просила Назара приехать, даже не намекала на то, как трудно мне в этом городе. Но до одурения приятно, что он прочувствовал это, понял без единой подсказки.

— Мама, папа, вы меня вообще слушаете? — возмущенно восклицает Соня, заметив нашу с Назаром игру в гляделки.

Ее маленькие брови сползаются к переносице, морщится недовольно нос.

С того самого момента, как дочь увидела наши достаточно крепкие объятия, она постоянно стоит на страже общественной морали. Бдит, чтобы родители не перешли грань дозволенного, не забыли о её существовании. Разводит нас по разные стороны, если мы вдруг оказываемся рядом, вклинивается в диалог, садится между нами.

— Конечно, слышим. — Как только Назар поворачивает голову в сторону дочери, его голодный взгляд мгновенно трансформируется в теплое облако из пушистой ваты. — Ты летела в самолете высоко-высоко в небе и видела настоящие облака.

Удовлетворившись развернутым ответом отца, Соня расслабляет напряженные плечи и возвращается к поеданию остатков своего мороженого.

Подтягиваю дочь к себе, крепко обнимаю. Недостаток тактильной связи с ней, накопившийся в груди за последние недели, непроизвольно рвется наружу. Наслаждаюсь тем, что она здесь со мной рядом. Перецепляю сползающую с виска заколку, убираю лишние пряди за ухо. Целую в макушку, глажу по спине.

Соня начинает ворчать, что я мешаю ей есть мороженое.

Смущенно улыбнувшись, я вновь перевожу взгляд на экс-мужа. Он успел придвинуться к столу, наклонился ближе. Внезапно его ладонь скользит по моей голени. Табун взволнованных мурашек бежит от места соприкосновения к груди.

— Что ты делаешь? — шепчу одними губами.

Назар не дает ответа, просто поднимает мою ногу и кладет к себе на колени. Пытаюсь вернуть стопу на пол, но Назар не пускает. Держит крепко, пока я не перестаю дергаться. Затем медленно начинает вести ладонь вдоль напряженных икроножных мышц, массируя большим пальцем самые твердые точки.

Даже через плотную джинсовую ткань штанов, я чувствую как горяча его кожа. Дочь продолжает путанно рассказывать о перелете и жизни с отцом, но мне сложно уловить ход ее мыслей. Разум не может игнорировать импульсов, идущих из-под стола.

— Мама,