Унтерменш - Саша Сарагоса

Город тяжело приходил в себя после ночного налета. Воздух был наполнен гарью и пылью. Где-то пожарные расчеты все еще тушили горящие здания. Там, где огонь был потушен, военные разбирали завалы. Восстанавливались линии электропередач. Особенно не повезло южной части города и центру. Здание почты лежало в руинах. Автобус, помятый и грязный, как будто его кто-то пожевал и выплюнул, валялся на боку, наполовину заваленный тем, что еще вчера было кинотеатром.

Дымящиеся груды развалин на месте бывших домов представляли собой удручающее зрелище. Сломанная мебель, вывески, разбитая посуда, вещи и игрушки — все было перемешано с булыжниками, утыканными изогнутой арматурой, кусками штукатурки и водосточными трубами, переломанными надвое, как карамельные трости.

Раненых увозили, тех, кому повезло меньше, укладывали в ряд и накрывали чем придется. Над ними выли, царапая землю, безутешные родственники.

Я сжимал кулаки и скулы, гнал от себя страшные мысли, что вот также под окровавленным плащом или другим грязным тряпьем может лежать сейчас моя Алеся… Обнадеживало одно — чем ближе я подъезжал к нашему району, тем меньше наблюдал повреждений. Сказывалась удаленность от промышленной зоны.

С души свалился камень, когда увидел свой дом в целости и сохранности. Разве кое-где выбило стекла.

Я вбежал в дом, позвал Алесю, отца, кого-то из прислуги. Асти в конце концов!.. Дом был цел, но пуст. Телефон, конечно, не работал. Электричества не было.

Я вышел во внутренний двор, где кто-то стучал молотком. Оказалось, соседский садовник менял стекло.

Бедолага ужасно заикался. С трудом, но я выяснил, что в их доме все живы, хозяйка и дети спрятались в подвале, а хозяин, доктор Август (именно он осматривал Алесю, когда она якобы "упала" с лестницы), уехал в больницу. Фройляйн Алис уехала с ним, оставив собаку.

Я спросил, где именно работает герр доктор Август, и отправился по указанному адресу.

В больнице происходило тоже, что и на улицах. Много крика, слез, суеты. Сновали каталки со стонущими пострадавшими, докторов дергали и толкали беспокойные руки их рыдающих близких.

Мне подсказали, что доктор Август на операции. Пациент — кто-то очень важный. Про девушку с ним приехавшую, никто из медперсонала не знал.

Я пытался собраться с мыслями, что делать дальше. Голова шла кругом от напряжения. Внезапно я заметил в конце коридора Алесю и, радостно окликнув ее, бросился навстречу.

— Господи, ты жива... — прижал я ее к себе. — С тобой все в порядке? Зачем ты сюда поехала? Почему не дождалась меня дома?

Алеся молчала и смотрела на меня встревоженными глазами. Я понял, что что-то случилось.

— Что? Что произошло? — спросил я и на эмоциях схватил за плечи, чтобы вытрясти хотя бы слово: — Что?! Говори, ну!

— Харди, твой отец... Его сейчас оперируют, — сказала она. Земля ушла у меня из-под ног.

* * *

Все время, пока шла операция, я провел в вестибюле. Алеся была рядом и иногда предлагала воды или поехать домой. Она бы осталась в больнице и дала знать, если бы что-нибудь потребовалось. Я отказался. Хотел лично поговорить с доктором.

— Как это произошло? — спросил я. — Пока отец добрался до Мюнхена, бомбежка уже закончилась.

— Кажется, один снаряд разорвался не сразу, а когда он проезжал мимо… — ответила Алеся, теребя в руках платок. — Когда все вокруг загремело, мы сразу спрятались в винном погребе.

— Мы?

— Я и Асти… Марту, Хайдера, Вилли я отпустила на выходные… Не знаю, что с ними. Если бы остались, не пострадали бы… Потом я побежала к доктору, узнать, все ли у него в порядке. Может, нужна помощь. Все-таки, шестеро детей… Там, конечно, все на ушах… А потом кто-то срочно прислал за ним машину, потому что… шеф гестапо, с тяжелым ранением… — Алеся запнулась. — Харди, все будет хорошо. Он… он в надёжных руках.

Я встал, прошелся по фойе, не находя себе места. Тянуло курить, но в больнице это было запрещено, а выходить на улицу я не хотел: доктор мог появиться с минуту на минуту. Я снова сел на стул, ослабил ворот рубашки, душившей меня.

— Дьявол!.. — прорычал я и ударил кулаком по подлокотнику. — Черт бы побрал этих янки, гореть им в аду!

— Говорят, там были и английские самолеты.

— И этим ублюдкам туда же дорога! Столько погибших...

Алеся прожгла меня взглядом.

— Что? Почему ты так смотришь? — спросил я.

— Ничего, — тихо ответила она. — Вспомнила, как... как весной ты с Хессе и дружками хохотал, что медицинский красный крест, как знак, очень удобен — подсказывает, где цель и куда бить. Тогда ты не желал проклятья тем, кто специально сбрасывал бомбы на госпиталя или снижался, чтобы расстреливать из автоматов тех, кто бежал...

Я посмотрел на Алесю. Ее цинизм поразил меня.

— Как ты можешь вспоминать это в такой момент, когда один из старинных городов Германии подвергся чудовищной бомбежке? Ночью, в выходные!.. Ты понимаешь, что здесь погибли люди. Гражданские!

— Двадцать второе июня прошлого года тоже было выходным. Воскресенье, напомню, если забыл, — сдержанно отвечала Алеся. — Ты проклинаешь американцев и не вспоминаешь, сколько немецких бомб упало на Минск, Киев, Москву... В наших городах тоже гибли люди. А города эти будут постарше Мюнхена.

— Неужели то, что произошло, тебе доставляет удовольствие? Откуда в тебе, в женщине, столько жестокости?

— Во мне?! — округлила глаза Алеся. — Нет! Нормальный человек не может наслаждаться кровью и радоваться чужой боли... И смеяться над этим за карточным столом, закусывая орешками!

Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но в холле больницы появился доктор Август.

— Он жив? — спросил я, вцепившись в его белый халат.

— Жив, но состояние тяжелое, нестабильное. Множественные повреждения внутренних органов, разрыв легкого, селезенки. Переломы. Я сделал, что мог... Но такие травмы в его возрасте, — тяжело выдохнул доктор и покачал головой. — Сейчас он пришел в сознание.

— Я могу видеть его? Прошу, доктор. Хотя бы минуту!

Доктор Август немного помолчал, размышляя, и одобрительно кивнул медсестре.

Отец лежал под капельницей. Обмотанный бинтами и утыканный трубками, он тяжело прерывисто дышал. Когда я увидел его бескровное, посечённое осколками лицо, то понял, почему доктор Август впустил меня в операционную. Дела обстояли действительно плохо.

Я подошел к отцу и взял его руку.

— Папа... Папа, ты меня слышишь? — тихо позвал я.

Отец приоткрыл воспалённые глаза, нашел меня взглядом.

— Харди... — прохрипел он. — С тобой все хорошо?

— Все хорошо. Хорошо…

— А с ней?..

— С Алис? Да-да, и дом тоже не пострадал.