Унтерменш - Саша Сарагоса

— Она здесь? Позови... — попросил отец, закатывая глаза. Слова давались ему очень тяжело. Я крикнул медсестре, чтобы срочно позвали сюда девушку, ожидавшую за дверью операционной.

— Прости, Харди... похоже на этот раз твой старик попал в передрягу... — сказал отец, слабо улыбнувшись.

— Брось! Ты и не из таких выбирался. Ты же полицейский! А у вас, как у кошек, по девять жизней. Ты сейчас отдыхай и не думай ни о чем. Тебя подлатают и все будет хорошо! — я двумя руками сжимал его слабую ладонь, едва теплую, с холодными пальцами. — А как же капуста, дом в провинции? Помнишь? У тебя еще столько дел!

В этот момент вошла Алеся. Отец попросил ее подойти ближе. Алеся наклонилась к его лицу. Что он прошептал ей, я не слышал, но Алеся выпрямилась, мельком посмотрела на меня и сказала:

— Хорошо. Обещаю.

Отец едва заметно кивнул и закрыл глаза.

— Харди... Не уходи пока... Мой мальчик, Харди... Харди...

Отец продолжал шептать мое имя. Но повторял его все тише и тише. Я, напротив, крепче сжимал его руку, будто хотел удержать. Отец захрипел, в последний раз открыл глаза, и взгляд его застыл...

Алеся бросилась за врачом. Я не стал ее останавливать, хотя понял, что все кончено. Я поднес безвольную руку отца к своим губам и не смог сдержать слез.

5

Сотни людей собрались на Северном кладбище в день церемонии захоронения жертв авианалета. Здание часовни задрапировали траурной сиреневой тканью с черным рыцарским крестом на центральном полотнище. Площадка перед ней была заставлена пронумерованными гробами.

Гроб отца, как и остальных погибших, был накрыт тканью со свастикой, но стоял он ближе к трибуне и со всех сторон уставлен венками с красными и черными эсэсовскими лентами.

Произнесли много громких речей — бургомистр города, высшее руководство НСДАП, потом Тайной полиции, кто-то из военных... Я не слушал. До конца не мог поверить, что неделю назад, примерно в это же время мы с отцом смеялись в купе поезда, обсуждали венчание Хорста, говорили о работе, строили планы... Все казалось дурным сном.

Зазвучал траурный марш. Солдаты стали поднимать гробы, чтобы отнести их к разрытым могилам с номерными табличками. Ильзе, которая сидела рядом со мной на церемонии (к слову, семейство Хольц-Баумертов прибыло на похороны в полном составе), расплакалась и прижалась ко мне. Не ожидал, что она воспримет трагедию мюнхенцев так близко к сердцу. Впрочем, берлинцы прекрасно знали, каково это — хоронить своих граждан.

У меня тоже к горлу то и дело подкатывал горький болезненный ком. Знал, что будет тяжело, но не думал, что настолько. Не раз пожалел, что не увеличил утреннюю дозу морфина — она оказалась настолько слабой, что я не почувствовал никакого облегчения.

—...Да-а, не думал, что переживу Георга. Он ведь моложе на пять лет. Такие дела... — тяжело вздохнул Хольц-Баумерт.

Траурная процессия поредела, двинулась к выходу. Только мы еще стояли у могилы, которой не было видно из-за цветов. После очередной порции соболезнований, старик указал набалдашником трости в конец кладбищенской аллеи и предложил немного прогуляться.

—... Когда уходят родители, человек становится по-настоящему взрослым. Так что держись. Придется несладко, но ты справишься. Георг верил в тебя и гордился тобой. Очень гордился!.. Что думаешь делать теперь?

— Не знаю, — ответил я, доставая сигареты. — Продам дом для начала.

— Не сможешь содержать?

— Сомневаюсь. Присмотрю, что попроще.

— Тоже в Мюнхене?

— Ну а где? Не на Луне же…

Хольц-Баумерт улыбнулся. Опираясь на трость, он ковылял по дороге, переваливаясь, как жирная утка. Когда мы дошли до центральной аллеи, остановился:

— Подожди, постой… Дай перевести дух. Уф… — проговорил он. — К чему я, собственно... Леонхард, весной я был слишком категоричен, поторопился с выводами, признаю. Сейчас заново проанализировал некоторые моменты и, думаю, смог бы помочь тебе с работой. Правда, в Берлине, разумеется. По поводу жилья тоже можно что-нибудь придумать. Было бы желание. Твое.

— Спасибо, герр…

— Дядя Вольф. Зови меня дядя Вольф, — улыбнулся Хольц-Баумерт. Конечно, он был хорошим приятелем отца, но все равно подобное преображение выглядело слишком фантастическим.

— Хорошо, дядя Вольф, — ответил я. — Это щедрое предложение. Но я не могу принять его сейчас.

— И не надо сейчас. Обдумай всё, посоветуйся с невестой. К слову, а где она?

— Осталась дома. Плохо себя чувствует.

— О! Наверное, она в положении?

— Нет. Нервы, — соврал я. На похоронах мне лично пришлось принимать соболезнования от многих официальных лиц, а Алеся могла привлечь ненужное внимание, поэтому в ее интересах было остаться дома.

— Понимаю-понимаю. Ваша свадьба опять откладывается? Неприятность. Однако, должен признаться, нас крайне удивила ваша помолвка с кузиной.

— Герр... дядя Вольф, — перебил его я. — Простите, но я очень устал и хотел бы поехать домой.

— Да, конечно! Такой день. Тебя подвести? — спросил он.

Я отказался, еще раз поблагодарил Хольц-Баумерта за участие и зашагал к машине.

* * *

Домой я вернулся около двух. Заперся у себя и налил коньяка. Затем чистил пистолет, разбирал и собирал его, целился в свое отражение. Несколько раз стучалась Алеся, предлагала пообедать или сообщала о звонке, то спрашивала: "Все ли со мной хорошо... "

Хорошо... Как будто в этой дерьмовой жизни могло быть что-то в порядке! В порядке ли было продавать дом, с которым столько связывало? В порядке лишаться прислуги? А если еще на оглашении завещания окажется, что отец после нашей ссоры его переделал и не успел исправить, то жизнь можно вовсе считать удавшеюся и смело пускать пулю в лоб!

Может, мне действительно стоило бросить всё и уехать с Алесей в Латинскую Америку, как советовал отец? Но что я там буду делать? Выращивать кукурузу?.. Не лучше ли было тогда переехать в Берлин? Однако Хольц-Баумерт тоже не просто так превратился в добряка-дядюшку Вольфа. Старый лис что-то задумал. Вопрос: что именно, и какая моя выгода.

Мысли давили... Я пил, чтобы их заглушить, но становилось только хуже. Тогда я достал морфин. Учитывая обстоятельства и мое паршивое состояние, решил впрыснуть его подкожно, как раньше, и приготовил шприц. Чтобы наверняка получить эффект, использовал все, что оставалось во флаконе.

Я вздрогнул от удовольствия, почувствовав, как по телу пробежала знакомая и такая сладкая мятная волна. Мне стало очень хорошо. Силы возвращались, в голове пели ангелы, только в груди ощущалось странное стеснение.

Не знаю, когда и зачем я открыл глаза.