Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

масках, явно прихожанки церкви, которые, возможно, видели, как я росла. О чем они думают, очищая мою кожу и усаживая меня в кресло, заставляя бодрствовать, пока какие-то препараты подавляют мое сознание?

Видят ли они изможденную девушку, обезображенную шрамами из-за ее собственного измученного разума?

Или они видят невинную девочку, которая когда-то бродила по церкви с улыбкой, слишком чистую, чтобы оказаться в этом кошмаре?

Пока они наносят тушь и затягивают мои волосы в гладкий хвост, я наконец вижу то, что видят они.

Товар.

Такой же, как они сами для своих мужей.

Одноразовая женщина.

Женщина, которой суждено быть проданной, как чертова свинья.

– Думаю, она готова, – шепчет одна из них, вынимая капельницу из моей руки. – Они ввели ей двойную дозу после ее маленького фокуса.

Две женщины поддерживают меня, волоча по полу в этом облегающем красном платье. Мои глаза встречаются с глазами Ханны, стоящей среди девочек, которых начали готовить. В ее взгляде читается ужас.

Я думала, что найду выход для нас обеих.

Я думала, что вырвусь из этого адского кошмара.

Теперь я сомневаюсь, что удастся когда-нибудь выбраться.

Сдался ли Роман?

Сбежал ли Эйден?

Боже, я надеюсь, что да.

Я все чаще слышу это имя в своих мыслях.

Бог.

До всего этого я никогда не была склонна к молитвам.

Это всегда казалось просто рутиной, а не искренней попыткой обратиться к божественному.

Теперь же я чувствую, что способна только молиться.

Молиться о выходе.

Молиться о смерти.

Молиться о любом избавлении от этих мучений.

Во время прошлых суицидальных эпизодов я думала, что моей боли достаточно, чтобы заставить меня достичь другой стороны.

Теперь я знаю, что всегда может стать еще хуже.

– А что будет после того, как ночь закончится? – вяло спрашиваю я, пока женщины тащат меня за двойные двери в главный храм и направляют в комнату для исповеди.

– Они положат тебя на алтарь и продадут. Что будет потом, зависит от Божьей воли, – шепчет одна из них.

– Так вот что с тобой случилось? – спрашиваю я с горькой усмешкой. – Ты позволила продать себя и быть использованной этими мужчинами?

Женщины замолкают.

– Так было и с твоей матерью, – огрызается одна из них через мгновение.

Мой отец.

Он купил мою мать.

– Что…

– Ты не знала? – одна из них усмехается, в ее тоне сквозит превосходство. – Боже, она действительно оградила вас с Эйденом от правды. Может, сегодня твой отец найдет тебе новую мачеху, – хмыкает она.

Тошнота подкатывает к моему желудку.

Все эти молодые жены, разгуливающие по церкви.

Я всегда думала, что это результат религиозных традиций.

Так же, как армейская база заполнена молодыми женами военных, которые ищут убежища от своих семей.

Я никогда не думала…

– Пора встать в очередь и ждать вместе с остальными, – бросает одна из женщин, впихивая меня в переполненную комнату, где сидят одурманенные дети, одетые так, чтобы произвести впечатление. – Ты первая в очереди, Иден, так что давай, улыбнись.

– Стойте…

Дверь захлопывается за мной, и я колочу кулаками по дереву, сотрясая замок.

Черт.

Я опускаюсь на пол, окруженная десятками страдальческих лиц.

– Почему ты здесь? – спрашивает одна из маленьких девочек, ее глаза полны искренней печали.

– Мой отец плохой человек, – шепчу я. – И он ненавидит меня за то, что я полюбила хорошего человека.

– А хороший человек будет здесь сегодня вечером? – спрашивает девочка, и из моего горла вырывается горький смешок.

– Если да, – шепчу я, – то Бог впервые ответил на мои молитвы.

Глава XXXIX

Роман

– Как я уже сказал, сегодня вечером я буду с тобой на случай, если что-то пойдет не так, – повторяет Эхо, поправляя галстук уже, кажется, в миллионный раз.

Под костюмом у него на груди висит микрофон, передающий каждое слово шепотом его команде в фургоне, припаркованном у церкви.

Он поправляет на поясе «Глок», и костюм дополняет его грозный вид.

– И как ты планируешь попасть внутрь? – спрашиваю я, приподнимая бровь. – Они тебя не ждут.

– Я уже сталкивался с педофилами, Роман. Это не первое мое родео. Проникнуть внутрь проще простого. А вот не убить всех ублюдков внутри – самое сложное, – отрезает он. – Спасение этих детей всегда будет для меня главным, – говорит он, и улыбка нарушает его суровое выражение лица.

Я поправляю воротник, позволяя ухмылке появиться на моем лице.

– Уверен, нет ничего лучше, чем разнести в пух и прах всю их операцию, – говорю я.

– И теперь ты тоже сможешь стать частью этого, – подхватывает Эхо. – Фолкнер, – бросает он, поворачиваясь к Эйдену и Зои. – Каковы основные правила?

Эйден и Зои сидят на диване, закатив глаза.

– Мы остаемся здесь и ничего не делаем, чтобы помочь, – повторяет Эйден.

– Отлично, рад, что мы все на одной волне.

Я беспокойно постукиваю ногой, и в голове у меня раздаются всхлипы Иден.

Я верну ее сегодня вечером.

Я не уйду из этой чертовой церкви без нее.

– И какова твоя роль сегодня, Роман? – спрашивает Эхо, готовый допросить меня в миллионный раз.

– Мы ждем, пока они признаются на диктофон, а потом твои парни врываются и забирают их, – шепчу я.

– И что мы не собираемся делать? – настаивает Эхо.

Я отвечаю только молчанием.

– Вот именно, мы не собираемся просто прийти и убить их, – говорит Эхо со снисходительной улыбкой, сочувственно хлопая меня по спине.

Иногда его неуместный оптимизм сводит меня с ума.

– Я не могу ничего обещать, если увижу, что Иден ранена, – шиплю я.

– А я тебя и не прошу, – предупреждает Эхо. – Но мне будет труднее гарантировать твою безопасность, если ты убьешь этих мудаков до того, как у меня появятся необходимые доказательства. Так что сделай все наоборот, и все будет в порядке.

Вот засранец.

Ему повезло, что я его так уважаю.

– Мама все еще не отвечает на звонки, – тихо говорит Эйден, глядя на свой телефон. – Ее телефон был в доме всю ночь. Она никогда без него не выходит.

– Может быть, твой отец запретил женщинам пользоваться техникой этой ночью, – со вздохом предполагает Эхо.

Легко задаться вопросом, как Дэвид смог вырастить таких детей, как Иден и Эйден.

Просто чудо, что они не стали маленькими психопатами.

– Ты готов? – спрашивает Эхо, оглядывая меня.

Я киваю, не в силах сказать больше, чем просто «да».

Скрестить пальцы будет недостаточно.

Последнее, что я могу пообещать Эхо – это то, что я не закончу эту ночь кровопролитием.

Мой друг собирает свои вещи, оставляя пистолет на кофейном столике:

– Вы оба, заприте двери, как только мы уйдем.