Путеводная душа - Опал Рейн

Сумеречный Странник зайдет на его территорию, была ничтожно мала — особенно потому, что большинство из них жили на северо-западной стороне Покрова, в то время как он находился на юго-востоке.

Он ошибся, так сильно ошибся.

Мерих не принял во внимание близнецов, у которых не было дома и которые бродили повсюду, оставляя за собой разрушения. Они не были жестокими по своей природе, но их представление об играх было агрессивным, а любопытство часто брало верх.

Как только он увидел их во дворе, внутри защитного купола своего барьера, его охватила паника. Он не чувствовал запаха крови, значит, Рэйвин не съели, но они загораживали ее от него.

В тот момент, когда она закричала и он увидел ее лежащей на земле между ними, его паника превратилась в ярость.

Мерих пришел в движение, бросив сумки и горшок на землю, рванулся вперед и зарычал. Звон разбившейся керамики едва волновало его, пока он стремительно преодолевал расстояние.

Из всех гребаных дней эти двое должны были появиться именно сегодня?!.д

Мерих и Рэйвин были здесь уже несколько дней, и он отлучался лишь ненадолго дважды за припасами. Сегодня он отсутствовал дольше всего, и они решили прийти именно сейчас?

Близнецы часто приходили на его земли, когда его не было. Поскольку он редко бывал дома, но у него был защитный барьер, они находили это место безопасным убежищем для полноценного отдыха. Им больше некуда было пойти, поэтому они время от времени заявлялись сюда.

Когда Мерих впервые обнаружил их на своих землях, он был взбешен их раздражающим, игривым присутствием. Со временем они измотали его, отказываясь оставить в покое, как бы сильно он с ними ни дрался.

Они были настойчивы.

В конце концов он сдался и сказал им, что они могут приходить сюда, если будут оставлять его в покое, не трогать его вещи и не заходить в его пещеру.

В этот момент он впервые подумал о Рэйвин как о «своей», хотя и не в каком-то действительно глубоком смысле. Она была скорее той, кого он должен был защищать, той, кого они не могли тронуть, потому что могли уничтожить ее за считанные секунды.

— Бежим! — крикнули близнецы в унисон.

Было слишком поздно. Они были слишком медлительны, чтобы развернуться и броситься в разные стороны.

Он схватил того, что с черепом летучей мыши и обычно розовыми глазницами, за основание одного из его бесполезных пернатых крыльев. Мерих мог сказать, что тот никогда ими не пользовался, так как мышцы у основания не сформировались до конца.

Затем он схватил за ящеричий хвост Мавку с черепом ворона, у которого обычно были фиолетовые глазницы. У него не было крыльев, как у его брата-двойняшки.

Одновременно он дернул их, чтобы схватить за какую-нибудь часть головы. У короткомордого Мавки с черепом крылана были козлиные рога, которые загибались вверх и назад над головой. Схватить за один из них было легко. У другого были маленькие рога, торчащие вверх, слишком маленькие, чтобы за них ухватиться, поэтому он просто обхватил рукой его клюв.

Рэйвин оказалась между его ног, когда он принял защитную стойку над ней. Она выползла из-под него, когда его глазницы вспыхнули малиново-красным, отчего глаза двух других побелели от страха.

Он поднял их на ноги, и ни один из них не мог удобно удерживать такое положение в своих чудовищных формах. Они всегда были такими, и Мерих однажды задался вопросом, знают ли они, что могут становиться более гуманоидными.

Возможно, они даже не хотели этого.

— Что вы с ней делали? — Ярость сделала его голос таким глубоким, каким он был, когда Мерих находился в своей чудовищной форме.

— Ничего! — взвизгнул Мавка с черепом летучей мыши, а тот, что с черепом ворона, заявил:

— Мы ничего не делали!

— Тогда почему, блядь, она кричала? — проревел он, яростно тряхнув их обе головы, когда они попытались оттолкнуть его.

— Мы не знаем! — крикнули они в унисон.

Мерих был настолько взбудоражен, что порвал свою одежду, а его иглы дрожали, поднявшись на максимальную высоту. Высвобожденный еще по дороге домой хвост извивался и хлестал по бокам.

Их ответы его не устраивали. Он сжал клюв черепа ворона, сомкнув его челюсти так, что был уверен: это причинило боль. Это было предупреждение, угроза, которую он уже озвучивал раньше. Мавка взвизгнул, и глазницы того, что с черепом летучей мыши, еще больше побелели от понимания.

— Мы не хотели доводить ее до слез, — сказал Мавка с черепом летучей мыши. — Верно?

— Да. Мы не хотели причинять ей боль. Мы не думали о том, чтобы съесть ее, когда закончим.

— Нет, никогда. Мы бы не стали есть вещи Мериха.

Они словно делили один мозг на двоих, и не очень-то умный. Они только что сказали ему очевидную ложь, которая раскрыла правду о том, что могло бы произойти.

Они обдумывали это, и приди он чуть позже, то мог бы найти ее съеденной. Ярость, которую он бы обрушил на них, была бы настолько острой, что он сомневался, смог бы ли он сдержаться.

Он сжал кулаки, осознав, что мог потерять свой единственный путь к побегу из этого мира из-за этих двух безмозглых Мавок.

Мне никогда не следовало им доверять! Ему никогда не следовало позволять им приходить сюда и отдыхать.

Они нравились ему не больше, чем остальные представители его презренного вида: все они были чертовски тупыми, полными глупых надежд и мечтаний, которым не суждено было сбыться.

Единственным, к кому он питал хоть какие-то чувства, был Орфей. Он был единственным, кто смотрел на этот мир сквозь ту же мрачную, меланхоличную призму. Орфей был единственным, кто понимал темную сущность людей, Демонов, каждого живого, дышащего существа, бесполезно отчаянно пытающегося выжить.

Он понимал, так же как и Мерих, что они для всех лишь звери, что их ненавидят, что для них нет места доброте.

И все же он чертовски ненавидел его, потому что тот питал надежду найти невесту.

Сумеречным Странникам не суждено было обрести счастье, найти любовь или кого-то, кто нежно обнял бы их в темноте ночи. Не было никого, кто хотел бы укрыться в их когтях.

Даже если им это предлагали, никто не хотел использовать их в качестве щита. Их никогда не рассматривали как тех, кому можно доверять, и относились к ним не иначе как к ужасным, презренным созданиям.

У них с Орфеем был одинаковый взгляд на мир, но если Орфей позволял своему одиночеству перерасти в глупую надежду, то Мерих превратил его в злобу.

К