Оковы Гарпии - Катерина Траум

— Хочу запомнить каждый твой стон…

Его низкий голос окрасился хриплыми, надрывными нотами. Они снова сплелись в поцелуе, столь глубоком и неконтролируемом, как будто оба хотели стать неделимым целым. И продолжая ловить сгорающие глотки воздуха друг из друга, синхронно двигались в общем ритме. Плавном, чтобы прочувствовать каждую секунду, чтобы от того, каким плотным и жарким было это слияние, оба теряли контроль, а вода будто испарялась с кожи, становясь густым паром.

Пальцы Анджея непозволительно сильно впивались в ягодицы Габи, ускоряя темп и вышибая из нее жалобные стоны на каждый новый толчок. Она откинула на стену голову, пытаясь найти кислород, и Анджей тут же прильнул к ее горлу, целуя и прикусывая тонкую кожу. Острые вспышки, тот самый нужный экстаз от легкой боли — и по ногам прошла судорога, стянулась в животе и разнеслась по телу одуряющей дрожью.

— Да! — Габи вскрикнула, не в силах сдержать в себе обуревающие ее чувства, а после даже захныкала от того, насколько же это было прекрасно. — Да, да, даа…

Анджей сорвал ее последний крик губами, а после сам сдавленно простонал, успев покинуть ее тело перед завершением. Теплая влага дорожками стекала по внутренней стороне бедер, а Габи безумно улыбалась, уровнив голову на плечо Анджея. Пыталась отдышаться и снова найти единственно нужные губы, слизать с них отголоски момента общей разрядки. Сладкие конвульсии казались общими.

— Черт возьми, Габриэлла… Почему ты такая… — слово не подобралось, и Анджей снова принялся целовать ее шею, быстро, беспорядочно, без шанса насытиться. — Потрясающая. Как будто созданная для меня…

— Может… может, так оно и есть, — выдохнула Габи, закрыв глаза и упиваясь его ласками, которые как будто не собирались заканчиваться.

«Может, мама слышала пение ангелов, когда выбрала именно тебя», — подумалось ей с легким налетом грусти.

Несколько минут спустя они уже сидели на ее постели лицом друг к другу, плотно переплетаясь ногами. Анджей промакивал волосы Габи полотенцем, и делал это с таким серьезным выражением лица, словно ему доверили нечто бесконечно ценное и хрупкое. А она наблюдала за ним. Фиксировала в памяти каждую деталь: точный оттенок темных бровей на фоне светлой кожи, неровный нос, длину ресниц, угол линии скул…

— Ты слишком красивый для мужчины, — заявила она в итоге, следом тяжело вздохнув. — Все африканки лягут штабелями, когда тебя увидят.

Анджей хрипло рассмеялся над тем, как она надулась. Отбросил в сторону полотенце и притянул Габи к себе еще ближе, пока их бедра не вжались друг в друга предельно тесно.

— У тебя снова розовые очки на глазах, — он щелкнул ее по носу, и не обращая внимания на возмущение, заверил: — Для африканок я — бледная моль. А для меня любые другие женщины не существуют в принципе. Я же твой.

Анджей сказал это так просто и естественно, взяв при этом Габи за запястье и приложив ее ладонь к своему клейму, что у нее едва не навернулись слезы на глаза. А ведь казалось, она уже разучилась плакать. Подавшись вперед, она буквально упала в его руки, тут же согревшие теплом.

— Мне так страшно, — наконец, позволила она себе высказать истинные чувства. — От меня все чего-то ждут, а я могу верить только тебе. И ты тоже уходишь… Я знаю, что должна справиться одна, принять дела компании, заменить маму. Но черт возьми, Анджей, еще несколько дней назад я была только студенткой… Мне страшно, мне так жутко страшно, что я не смогу…

— Эй, эй, тормози. Габи, разве ты была просто студенткой? Ты много лет помогала людям и без всякого Нейта. Ты прекрасно знаешь, как управлять чужими желаниями и добиваться целей. У тебя есть свои таланты и природное чутье. Я уверен, что ты еще многократно переплюнешь достижения своей матери в бизнесе, и тебя будет уважать вся Британия.

От спокойной, четкой убежденности его слов веяло незримой силой. Габи слепо ткнулась носом в сгиб его шеи, вдыхая поглубже запах кожи. В груди расползалась вязкая, липкая тоска от понимания, что этой опоры завтра уже не будет рядом.

— Ты правда так считаешь или просто меня успокаиваешь?

— Я правда так считаю. Я верю в тебя, и всегда буду верить.

Габи потянулась к нему за благодарным поцелуем, который снова затянулся до неприличия, а в сплетенных столь доверительно телах проснулась новая волна желания. И весь остаток ночи это было сплошной чередой — короткий отдых, а затем снова движения в унисон. Бесконечные ласки, укусы, смятые простыни, использованные презервативы. Обоюдные стоны. Соединяясь то нежно, неспешно, почти лениво — то срываясь во что-то первобытно-отчаянное, со шлепками и криками. В какой-то момент Габи привязала Анджея к изголовью кровати и обещала не отпустить до утра. Потом поплатилась — когда он вырвался из пут и взял ее грубо и быстро, заставив кончить так, что тряслись ноги и стягивали сладкие спазмы внутри. Короткий сон на теплой мужской груди. Не просыпаясь — снова соединение, отчего уже мутилась голова…

По лицу Габриэллы скользнул утренний яркий луч. Она поморщилась, не желая открывать глаза, потянулась. Каждая мышца в теле ныла, как после многочасовой тренировки — но то была приятная нега. Пресыщение, от которого даже саднило между бедер. Габи зевнула, повернулась на спину, раскинув руки в полной уверенности, что наткнется на Анджея.

Но кровать опустела.

Все остатки прерывистого сна стерло моментально. В панике распахнув глаза, Габи уставилась на соседнюю подушку. Вместо четкого арийского профиля ее любимого добермана там виделось нечто совсем иное. Небольшая, разве что в ладонь, фигурка из светлого дерева, запечатлевшая… ее.

Сначала в этом были сомнения. Но приглядевшись, Габи без труда распознала свой привычный способ укладывать волосы, ленту, одежду — даже без цвета понятно, что это тот наряд, с красной юбкой. Образ в вечер кино и «Клеопатры» под «фиш энд чипс». Разрез глаз, черты лица… все было отражено с такой любовью и достоверностью — даже нет, скорее, преувеличенной красотой, данной одурманенным мастером — что Габи всхлипнула от переизбытка чувств.

Взяв фигурку в руки максимально бережно, она осмотрела ее еще раз, невольно вспоминая, как Анджей вырезал этот символ его поражения перед ней столь долго. Поза застывшей в дереве девушки вызывала горькую усмешку: она стояла, манерно держа на вытянутом пальце собачий ошейник, с которого свисал обрывок цепи. Доберман — его намек на свое прозвище, на рабский статус, о котором она тогда не