Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Бастьен подступает ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Поэтому я отследил ее тело до Сциллари. И единственный след, который смог уловить, — он глубоко, нарочито вдыхает, — здесь. С тобой. Поэтому спрошу один раз, и не лги мне. Почему ее запах на тебе, повсюду?

У меня есть лишь доля секунды, чтобы приготовиться, прежде чем его сила врезается в мои ментальные стены с такой мощью, что лязгают зубы. Он скребется в моем разуме, ища лазейку, уязвимость. Жадный до всех тайных мгновений, что я украл с ней. Мгновений, которых не могу позволить ему увидеть.

Ощущение ее в моих объятиях и вкус кожи на моем языке. Маленькие вздохи и вскрики, что она издает, когда я…

— Хватит!

Свет вырывается из меня яростным выплеском. Бастьен отшатывается назад, когда высвобождаю всё, что у меня есть. Крылья распахиваются, пламя взметается к ночному небу. Жар опаляет воздух. Его тени поднимаются навстречу, поглощая мой свет, пока пламя прожигает его силу. Почва трескается под нашими ногами. Атмосфера сгущается и сдавливает легкие, пока я призываю каждую частицу магии, до которой могу дотянуться, прежде чем невидимый ошейник Алексиоса перекрывает меня. Я на поводке, а Бастьен — нет, и если он решит убить Бриони во сне, не смогу его остановить.

— Вспомни, кому ты угрожаешь, — рычу я, крылья вспыхивают ярче. Жарче. Розы вокруг нас начинают увядать и дымиться. — Попробуй ворваться в мою голову снова, и я разорву тебя на части.

Вена пульсирует на виске Бастьена. Его лицо холодно как всегда, но глаза — в них тлеющий огонь. Что-то уродливое и дикое, чего не видел с войны.

— Она. Дышит? Она в башне нашей матери? Ты прятал ее всё это время?

Его тени тянутся и растут, пожирая всё, пока сад не исчезает. Пока звезды и свет Этерии над нами не пропадают, и не остается ничего, кроме бесконечной черноты и нас двоих, стоящих в ней.

Встречаю его взгляд, не дрогнув.

— Да, она жива. И знаешь что? Она мое задание, не твое.

Клинок в живот был бы милосерднее, чем это. Если он увидит хоть проблеск того, как она заползла мне под кожу…

Он уничтожит ее. Сегодня же ночью.

На нашем родном языке у нас было слово для этого чувства. Byargski. Грызущий ужас, когда то, чего ты хочешь больше всего, ускользает сквозь пальцы и ты бессилен это остановить. Пронизывающая до костей уверенность, что расплата надвигается, как лавина.

И прямо сейчас? Эта расплата носит лицо моего брата, и она жаждет крови.

— Поклянись, — произносит Бастьен. — Поклянись, что не поставил на нее Метку. Что не связан с ней душой.

— Не поставил, — не ложь. — Она ни хрена для меня не значит.

Произношу это так, будто моя грудь не ноет, когда она улыбается, когда дышит, когда просто существует в том же пространстве, что и я. Потому что всё это не имеет значения. Я покончу с ней. Это не изменилось.

Но мне нужно быть убедительным.

— Блядь, Бас. Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант, а у этой есть рот, который хорош не только для разговоров, — пожимаю плечами. — Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно. Это просто веселье.

Выражение его глаз становится холоднее.

— Веселье. Они не предназначены для веселья. Не после того, что сделали, — мелкая дрожь пробегает по нему. — Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся. Почему ты держишь ее здесь?

Вот оно — еще одна трещина в контроле. Запинка в дыхании, появляется и исчезает слишком быстро, чтобы отследить. И я вижу его настоящего. Того брата, которого знал до того, как мир сломал и вырезал в нем всё человечное.

Мне жаль, что не могу преподнести ему Бриони на блюдечке. Позволить насытиться кровью Девалиант, утопить себя в ней, лишь бы больше никогда не видеть этого выражения на его лице. Ужасного, пустого отчаяния. Какой же я брат, если не могу даже этого сделать?

Но я не могу. Потому что сам не заметил, как ненависть к ней превратилась в потребность, и теперь я… пропал. Каждый раз, когда представляю, как вонзаю в нее клинок и смотрю, как гаснет свет в ее глазах, что-то внутри бунтует.

Чувства. В самой смертоносной форме.

— Потому что разорвать Девалиат на части недостаточно, — говорю ему и это абсолютная ложь. Я вру себе. — Хочу сначала сломать ее. Заставить доверять. На днях она пыталась убедить, что не испытывает чувств, но смотрит на меня так, будто то, чем мы занимаемся, — нечто большее, чем трах. Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку. Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Не говорю ему, как прошлой ночью обводил ее веснушки, пока она спала. Не говорю, что считаю удары ее сердца вместо того, чтобы планировать, куда вонзить нож.

— Лучше бы это было так, — говорит Бастьен. — Ты поклялся, что никогда не бросишь меня. Ни за что.

Он думает, что я сбился с пути. Что эта одержимость сделала меня слабым, скомпрометировала. И, может быть, он прав. Может, Бриони вонзила свои когти так глубоко, что буду пытаться вытащить их из сердца и через десять тысяч лет.

От этого не становится менее больно — обвинение, сомнение.

Расправляю плечи.

— Я не забыл.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Бастьен шагает вперед. Его кулак врезается в мою челюсть с такой силой, что голова откидывается назад. Раскаленная добела боль расцветает, медь заливает рот.

— Принцесса получает пять дней, — произносит он смертоносно мягко. — Можешь разбить ее драгоценные иллюзии и смаковать предательство в ее глазах, прежде чем покончить с жалким существованием. Искромсай ее. Искупайся в крови. Трахни труп, мне плевать.

Его глаза — две черные дыры. Интересно, это ли видят смертные перед неминуемой гибелью. Такая ли Пустота встречает их, холодная и вечная.

— Но если ты лжешь мне, — выдыхает он, — если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой? Зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

Думаю, он всё еще любит меня тем сломанным способом, каким только может.

Но, уверен, Девалиантов Бастьен ненавидит куда больше.

В первый раз, когда мужчина