Шлейф сандала - Анна Лерн

Женщина оставила шитье и встала, опираясь на палочку.

— Случилось чего, Елена Федоровна?

— Да нет, мне по хозяйству совет нужен, — беззаботно ответила я. — Пока ужин готовится.

Мы вышли из кухни. И когда я, вместо того, чтобы подняться по лестнице, повернула к входной двери, Прасковья недоуменно спросила:

— Дык, куды вы собрались-то? Неужто на улицу?

— В парикмахерскую. Нас там один человек ждет, — шепнула я, и ее глаза испуганно расширились.

— Да кто?

— Возлюбленный Елены Федоровны! Хозяйки твоей! Знаешь такого?

Прасковья схватилась за сердце, а потом привалилась к стене.

— Матерь Божья… Принесла нелегкая!

Значит, женщина знала этого человека. Что ж, возможно это и к лучшему. Ей он поверит.

— Ему правду рассказать надо! — сказала я. — И желательно, чтобы он понял все! Иначе нам всем несдобровать!

— Поговорим сейчас, — Прасковья решительно направилась к двери. — Вы не переживайте.

Мы вышли на улицу, и я спросила:

— Между ними и правда что-то было?

— Было… Ох, вот никогда бы не подумала, что все так обернется! — нервно воскликнула Прасковья, сжимая рукой концы шали. — Эмилий Семенович учителем служил в гимназии. В дом к нам вхож был… Хозяин покойный с ним беседовать любил о науках… Как оно закрутилось, одному Богу известно… Только вот я всегда говорила, что старое с молодым не свяжешь! Молодое оно к такому же и тянется! Елена Федоровна свежая вся была, будто цветок, а супруг, как шмель старый… Прости Господи… Не зря говорят: «Пожилой на молодой женился — в оба теперь гляди».

— Танечка, чья дочь? Уж не этого ли Эмилия Семеновича? — такой поворот событий меня совершенно не устраивал. Если пылкий учитель решит забрать дочь, то может и дел наворотить. Например, начнет шантажировать. Но Танечку я точно ему не отдам.

— Нет. Волкова она, — успокоила меня женщина. — Хозяин как узнал, что супруга молодая к учителю неравнодушна, так сразу в гимназию отправился. С директором они дружили шибко. Что там произошло, никто не знает, но после этого выгнали Эмилия Семеновича к чертям собачьим. В город ему вообще заказано было возвращаться. Словно бы все после этого успокоилось. Ежели и горевала Елена Федоровна, то виду не показывала. Танечка родилась, заботы одолели, ну а дальше вы знаете.

Мы вошли в парикмахерскую, и молодой человек резко поднялся. Он так смотрел за спину Прасковьи, надеясь, что за ней появится его возлюбленная, что мне стало жаль его.

— Ну, здравствуйте, Эмилий Семенович, — женщина опустилась на стул. — Нашли, значит…

— Прасковья, где Елена Федоровна? — он не сводил с нее взгляда, словно пытался прочесть по ее лицу ответ на свой вопрос.

— Вы присядьте, разговор у нас длинный будет, — Прасковья подняла на него грустные глаза. — Непростой…

Учитель покачнулся, словно предчувствуя страшное известие, но присел, положив руки на колени.

Я же полезла в буфет за водкой. Она ему точно понадобится.

Плакал он долго и горько. Парень закрыл лицо ладонями, и я видела, как между его пальцами катятся слёзы, пропадая в широких рукавах пиджака. Он действительно любил Елену Федоровну Волкову. Любил всей душой.

— Ну, будет, будет вам… — Прасковья подошла к нему и стала гладить по голове, словно ребенка. — Ничего ведь уже не исправишь… Жизнь она такая…

— Если бы я знал… если бы только знал… — выдохнул молодой человек. — Как же так…

— Битого, пролитого да прожитого не воротишь… — Прасковья подвинула ему стопку с водкой. — Вы выпейте, легче станет. И ради ребеночка Елены Федоровны, держите язык за зубами, Эмилий Семенович. Чтобы у дитя жизнь, аки оглобля, не сломалась.

Учитель одним махом выпил полную стопку, закашлялся, а потом сказал:

— Не скажу я ничего. Сберегу вашу тайну. Не враг я кровинушке Елюшиной… И вот еще что… — молодой человек полез во внутренний карман и достал узелок. Он развязал его дрожащими руками, после чего положил на стол. — Это душа моя мне передала, перед тем, как я уехал. Мол, храни их. Они как мое обещание, что все равно вместе будем.

На носовом платке лежали рубиновые серьги.

— Ах, ты ж! — воскликнула Прасковья. — Эти серьги Елене Федоровне супруг подарил! Они в их семье по наследству передавались! Окромя серёжек этих ничего ценнее в доме и не было… А потом сказала она, что потеряла их. Такой скандал был, вспомнить страшно…

— Возвращаю. Они должны Танечке принадлежать, — учитель поднялся. — Вы позвольте мне иногда малышку навещать. Я здесь у тётки живу, думаю работу найти…

— Конечно, приходите, — позволила я, глядя в его красные от слез глаза. — Мы рады будем.

Эмилий Семенович попрощался с нами и, сгорбившись, вышел из парикмахерской. Но его боль все еще наполняла комнату. Я чувствовала ее почти на физическом уровне.

Прасковья снова завязала серьги в узелок и вдруг протянула его мне.

— Вы бы продали их и чего путное на эти деньги придумали.

— Да ты что! Они ведь Танечке принадлежат! — возразила я. — Она им хозяйка!

— Не будет добра от них. А вы барышня хваткая, найдете им применение. От украшения какой прок? А вот ежели вы Танечке достойную жизнь обустроите, да в будущем у нее капитал свой будет — совсем другое дело. Цацки цацками, а когда за душой кое-что имеется, да крыша над головой своя, сразу понимаешь, что важнее, — философски размышляла Прасковья. — Ну, это я так думаю. Решать вам.

Я взяла узелок и спрятала его в декольте. Пусть лежат серьги. Они есть не просят.

Глава 72

После визита Эмилия у меня на душе еще долго было неуютно. Я постоянно думала о том, как несправедлива жизнь. Два человека могли быть счастливы и пройти свой путь рука об руку, но случилось то, что случилось. А сколько таких сломанных судеб, разбитых о правила, условности, жизненные обстоятельства или непреклонность родителей?

Я всегда верила в предопределенность судьбы. Что от нее не уйти. Ведь бессмысленно же прыгать на рельсах, чтобы остановить мчащийся поезд. Даже тот, кто сидит в кабине машиниста просто не в состоянии остановить состав, или увести его в сторону. Но после того как меня занесло в чужое тело и в чужой мир, я стала думать иначе. Пытаться что-то изменить все-таки стоит… Если бы Эмилий не сдался, возможно все было бы иначе. Осужденная обществом за связь с учителем Елена Федоровна могла остаться живой. А это самое главное.

Все еще находясь под влиянием трагической истории двух влюбленных, я написала записку госпоже Хатуне. В ней я попросила ее о встрече. Все-таки нужно предупредить семью Давида о том, что затеяли глупые